Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я думаю, вам уже не нужно напоминать, что кобыла ля Мамлон не безобразничала, да и не могла бы этого сделать, в то время как Железноликий вел переговоры.

Стражник приспустил мост наполовину, затем вышел и, балансируя на его краю, стал вычесывать блох и подставлять солнышку те части тела, где ночь заставила их оживиться.

– Вы привезли своих собственных женщин, сеньор, и это делает вам честь. Отойдите-ка, а то мост отрубит вам пальцы.

Когда стражник пошел докручивать подъемный ворот, мы услышали, как он пробормотал:

– Сроду не слышал, чтобы крестоносец мог привести с собой женщин.

И мы вступили на мост надо рвом.

– А где ваша свита, милорд?

Железноликий обладал таким самомнением, что вряд ли кто-нибудь мог смутить его.

– За мной следуют храбрецы из Безье. Пойдем за мной, когда они прискачут, и я спущусь и поручусь за них.

Крепостной ров оказался поистине гигантских размеров, правда, располагался слишком высоко, чтобы удержать воду, хотя с запада река Од подходила к стенам довольно близко.

– Какая жуткая бездна, – заметил Жиббю. – Когда враги твоего кузена свалятся туда, то им не придется тонуть в доспехах – они просто вышибут себе мозги.

Я посмотрела вниз, и, к своему удивлению, обнаружила на дне этой бездны вереницу крыш из соломы, дранки или камня. Множество домиков, сараев и конюшен лепились у основания крепостной стены. Воздух внизу, казалось, был пронизан сумятицей скрипа, скрежета, ударов, пения, ругани, ибо ремесленники уже начали трудиться над кожами, тканями, костью или просто пережевывали то, что смогли разыскать себе на завтрак.

– Хотелось бы надеяться, что твой Транкавель прикажет снести все эти лачуги, – заметил Железноликий. – Иначе крестоносцы зажгут их и будут жечь, покуда стены не лопнут от жара.

– Фу! – сказала я, а может, «фи» или еще какое-то словцо на нашем диалекте, но сказала я его исключительно потому, что у меня закружилась голова.

За мостом показались еще одни ворота. По пути к ним мы миновали оборонительные сооружения в виде башен и подъемного моста, находившегося между двумя одинаковыми башнями. Мост, на котором мы сейчас стояли, оказался головокружительно длинным для того, чтобы подниматься и опускаться, а ворота, которых мы достигли, были утоплены между двух мощных башен из такого гладкого розового камня, что Горбун Жиббю сравнил их не с чем иным, как с бедрами ля Мамлон.

– Боже мой, надеюсь, они охраняются понадежнее, чем плато ля Мамлон! – воскликнул Железноликий, и Девушка-Рыба так расхохоталась, что свалилась с лошади и чуть не слетела с моста.

– Если эти ворота хоть сколько-нибудь похожи на мой клинышек, – сурово сказала ля Мамлон, – или, как говорят некоторые, на мое «о-го-го», то, заверяю вас, они охраняются абсолютно надежно.

И ворота действительно охранялись надежно, поскольку до сих пор так и не открылись, и единственный намек на гостеприимство, который они предлагали, зиждился в ровном взгляде каменной Пречистой Девы, которая смотрела на нас из глубокой ниши. Железноликий сказал, что она известна на весь свет.

– Если это действительно мой вход, то уж и не знаю, что здесь делает она, – добавила ля Мамлон, прикоснувшись к носу статуи. – Ума не приложу, что она могла бы олицетворять.

На этот раз расхохотался Немой, а его смех, как я уже упоминала, отнюдь не назовешь приятным. Однако после этого ворота распахнулись.

Как только Пипи сунула нос внутрь, она выкинула фортель почище, чем все предыдущие. Раздвинув передо мной свои окорока, даже не остановившись, кобыла вытолкнула из себя огромный заряд из сена, травы, свеклы и корнеплодов, которые долгие годы пребывали в ее корме. Часть этого упало и продолжало падать на дорогу, но поскольку, когда небеса разверзлись, хвост ее еще находился за пределами стены, а задние ноги – на деревянных брусьях моста, свой первый бушель[25] или около того она низвергла прямо на молотобойцев и 44 портных, находящихся во рву, хотя, к счастью, в столь ранний час никто из них не варил еще похлебки.

Вне всякого сомнения, этот красивый город Каркассон на редкость благотворно влиял на работу почек и не признавал никаких задержек в работе желудка. Стоило мне очутиться в пределах города, как я почувствовала настоятельную потребность найти уборную. Это не тот род занятий, который я считала возможным обсуждать с вами ранее, но описание не отвлечет нас надолго, ибо счастливый случай привел меня к нужной мне яме, расположенной за башней.

Сидя над зловонным отверстием и рискуя свалиться в него, я разглядывала город и раздумывала о том, что он мог бы стать моим, если бы матушка в свое время нашла способ выдать меня замуж за кузена. Мог бы стать, а возможно, еще и станет.

В замке нас приняли по-королевски, то есть хорошо и в соответствии с моим положением. Жиббю и Немой получили дозволение прислуживать мне, как будто они дворяне, а ля Мамлон и Виолетте ля Вьерж предложили мясо и кувшин подогретого вина, как благородным дамам, которыми те и занялись, причем манеры их скорее приличествовали особам, стоящим в нескольких шагах от эшафота. Железноликий вел себя должным образом: разговаривал резким голосом и держался надменно. Одному из слуг он приказал отполировать ему голову, а другому – заточить мой меч, после чего к нам обоим стали относиться с благоговейным страхом. Не верьте балладам, в которых утверждается, что заточенным мечом я тотчас разрезала каплуна, а потом стала скрести какие-то бородавки у себя на спине. Единственные бородавки, которые имели ко мне хоть какое-то отношение, принадлежали батюшкиной ручной жабе, но она осталась в Сен-Тибери. Я действительно съела пару цыплят, но разламывала их руками, а к хлебу, кстати, и не притронулась, так как не зря говорят, что Каркассон выстроен из хлебов – все его караваи не годны ни на что другое. Если какие-то слухи связаны с именем Железноликого, а такие слухи ходят, то я не стану их повторять. Я отдаю этому дьяволу должное, но будь я проклята, если запою ему осанну.

Мой кузен не мог оказать нам гостеприимства вплоть до полудня. Дело в том, что он на время покинул город, дабы поохотиться с гончими между рекой Од и Аларихом. На знатных людях время висит тяжким грузом. Им дозволено вести войну или убивать бессловесных животных, из-за чего залы их замков вечно воняют протухшим мясом. В противном случае они сидят дома в окружении