Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Зло нередко происходит от добра. Но я никогда не видела, чтобы добро происходило из зла. Меня потрясло, что Ферблан, этот самозваный лорд, берет Девушку-Рыбу силой. Это зрелище так расстроило меня, что я громко расхохоталась.

– Прекрати хихикать, – через плечо предупредил Железноликий. – Женщина должна научиться смеяться, как ей подобает, и никогда не хихикать. Иначе ее по ошибке примут за курицу и кто-нибудь свернет ей шею.

– Я хихикаю потому, что мир устроен на редкость скверно. Он был скверным вчера, а завтра станет еще сквернее.

Я злилась, что не успею досмотреть сон.

– Каждый день начинается так же, как и предыдущие, – возразил Железноликий. – Так же, а иногда и получше. Каждое утро Господь дышит на стекло и заново протирает его.

Он позволил Девушке-Рыбе выбраться из-под его доспехов. Она не убежала и не стала танцевать, так что он покинул ее и направился к своей кобыле.

В свете восходящего солнца эти двое, одетый в доспехи краб и диковатая тварь, представляли собой довольно странное зрелище. Если бы кобыла Железноликого была женщиной, люди говорил бы, что у нее отвислый зад и острые локти. Не вижу причины относиться к лошади с большей жалостью, чем ко всем нам, и посему скажу сразу, что она была жуткой уродиной. Когда Ферблан залезал в седло, что давалось ему нелегко, он садился на животное, у которого кожа свисала везде, где только не выступали кости. И перед и зад ее худобой напоминали крысиные ляжки или хвост червя под водой. Поэтому даже в сражении, например, с Мерденом на мельнице, казалось, что она отступает, и моему лорду Ферблану выпала вечная доля выглядеть сидящим задом наперед.

Я сложила плащ, взобралась на Нано и подъехала к Ферблану. Другие уже вставали, за исключением Мамли, которая вертелась во сне, как уж на сковороде.

– Почему вы бежите от крестового похода, Ферблан? Ведь вы приняли христианство?

– Я никогда не принимал его, маленькая Перроннель. Христианство само взяло меня много лет назад.

Ненавижу это «маленькая Перроннель». Как бы ни были длинны его ноги, он все равно не выше меня.

Он положил железную перчатку мне на ногу – то ли справа, то ли слева от колена.

– Веселей, Дева, – произнес он.

Это мне тоже страшно не понравилось – Дева, разумеется.

Девушка-Рыба больше не танцевала, не визжала и не пела. Она взобралась на кобылу Железноликого позади него и теперь дрожала на ее покатом крестце. Кто-то подсадил Мамли, еще полусонную, на ее собственную лошадь.

Пока поднялись лишь осторожные евреи. Проезжая мимо Соломона, я поприветствовала его. Пипи больше не безобразничала, и Ферблан задумался о чем-то своем.

Проезжая холм, мы видели сотни семей, спящих вдоль дороги, ведущей на Каркассон. Рассветный воздух был полон их мерным дыханием, чиханьем мулов и фырканьем лошадей.

Песнь четвертая

В которой женщины Каркассона готовят крестоносцев в коньяке, а некая страдающая бессонницей Дева видит юношу, облаченного лишь в кристально чистую воду

Не мы появились в Каркассоне – это он появился перед нами на рассвете следующего дня, всплыв в розовато-лиловой туче, которая рассеялась в клочья, чтобы показать нам его зубчатые каменные стены и, наверное, штук сорок островерхих башен, страшных, как волчий оскал.

Поднявшись, мы любовались городом, в то время как заря занималась за нашими спинами. Вне всякого сомнения, это самый большой город на свете, самый укрепленный, самый красивый, город самых храбрых. Париж по сравнению с ним – просто островок в грязи. Я не допускала и мысли, что жители Каркассона могли бы стать рабами, превратиться в головешки. Крестовый поход расшибется об эти стены, а может и сломает хребет.

Мы покинули гористые тропки и оказались на старой римской дороге, ведущей к Каркассону от укрепленного городка Треб, переночевав в тени холма Алариха – чуть ли не под крылышком мага де Брусса Собачьей Шкуры. Поспешно свернув лагерь, мы поскакали вперед.

Волшебная цитадель находилась в одной-двух лигах от нас. Благодаря вымощенной гигантскими плитами дороге и другим чудесам исполинов мы могли преодолеть это расстояние чуть ли не галопом. Нам следовало бы скакать побыстрее – лошади хорошо отдохнули, но от одеяла Ферблана Девушка-Рыба вновь впала в оцепенение и опять вскарабкалась в его седло, ля Мамлон сдерживала прыть Пипи, ибо не любила слишком уж много возни под собой, кроме как во время работы или развлечений, а Пипи не являлась ни тем, ни другим. Немой тоже чувствовал себя на лошади несколько неловко – причина заключалась в том, что хребтом своей клячи он якобы натер себе то место, где смыкаются ноги. С такими людьми это часто случается. Тело их нельзя назвать завершенным – отсутствие в этом месте и мужского и женского естества и заставляет их страдать от потертостей.

Вдоль римской дороги – изредка пересекая ее – бежала речка. Она дважды ныряла под мост, а один раз растеклась по верху, да так, что мы замочили юбки. Оказалось, это речка Од, и, хотя вокруг простиралась равнина, ее течение проявляло всю злонамеренность горного потока.

Река свернула, огибая Каркассон с другой стороны, и мы практически не видели построек между ней и городом. Миновав лабиринт узких улочек и домов, как маленьких, так и больших, мы добрались до подъемного моста перед внешними воротами цитадели.

Подъемный мост защищало свое собственное укрепление, обойти которое было невозможно.

Поблизости никого не оказалось: рассвело-то совсем недавно. Я решила обратиться к каменной кладке так громко, как только могла.

– Здесь Перроннель де Сен-Тибери, – объявила я стене.

Пипи опять прогрохотала. Это случилось в первый раз с тех пор, как мы покинули Сен-Мари-ля-Драгон.

У ворот находилась смотровая щель и звуки, изданные кобылой и девушкой, заставили появиться в ней чье-то лицо.

– Я Перроннель де Сен-Тибери, – повторила я, вспоминая матушку и, соответственно, кузена лорда Раймона-Роже.

– В точности как моя задница, – проронил голос из щели, – и на ней тоже рыжие волосы.

Пипи снова устроила безобразие.

Город явно охранялся намного лучше, чем когда-то Безье. К несчастью, этот малый и не собирался впускать нас внутрь.

Мама учила меня никогда не препираться со слугами, и я пыталась сообразить, что же делать дальше, когда Железноликий выступил вперед и стянул с себя плащ, окровавленный с изнанки креста не то невинностью Девушки-Рыбы, не то каким-то съеденным им у дороги плодом.

– Видишь этот плащ? – спросил он. – Я снял его с одного из