Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

приехавшими из Капстана. Весь путь до нас они проделали по римской дороге Чародеев. Оказалось, что эти молодые люди дворянского происхождения, третьи и четвертые отпрыски феодалов, которые вдруг остались без собственности, без надежды и, следовательно, без жен. Терять им было нечего, и они покинули родные места.

Младшему сыну обычно ничего не стоит предать своего отца, и поэтому Раймон-Роже без труда выяснил, в какой мере их отцы предали его самого. Как выяснилось, местная знать из владений Транкавелей, расположенных вокруг Каркассона, а также из Монтади и Ансрюна, собралась в Капестане. Они уже прослышали о Безье и определили его судьбу в черных, полных сажи тучах у себя над головой. Быть может, до них дошли известия и о событиях на мельнице в Сен-Тибери. Так или иначе, они выразили свою покорность крестовому походу, подтвердили преданность истинному христианству и купили жизни членов своих семей, передав в дар крестоносцам земли, полученные от Транкавелей. Я уж не говорю о том, что часть этих земель была испанской, поскольку мой кузен являлся вассалом не только короля Франции, но и короля Арагона. Самое интересное заключалось в том, что все эти дары присвоил Симон де Монфор. Герцоги и прочие титулованные особы все еще настолько недооценивали его, что позволили изображать сборщика налогов, в то время как сами предавались игре в кости и в карты. В Безье они дали ему возможность собирать головешки. На этот раз он получил оленину и лососину, несколько замков, о которых мир еще пожалеет.

Кузен мой обнял молодых людей и предложил им расположиться в зале. Лишь после этого он мельком дал мне увидеть свою приверженность к религии.

– Крест сделан из дерева, и значит, в нем дьявол, – заявил он. – А эти дураки все-таки будут целовать его.

Я не могла дать ему ответ. Мы все в душе катары, – но в сердцах наших Христос, и слишком трудно уловить различия, чтобы воевать из-за них.

– Как и этот Этьен де Сервиан, – пожаловался кузен. – Стоило ему услышать о крестовом походе, так ваш треклятый Беранже, аббат из Сен-Тибери, тотчас же заставил его целовать дьявольские изображения и стать папистом.

Это оказалось новостью для меня, хотя Беранже и прославился умением убеждать. Он даже убедил матушку повлиять на батюшку, чтобы тот молол принадлежащее аббатству зерно.

Мой кузен снова заявил, что Жиббю ему кого-то напоминает.

– Он напоминает вам о холме, там, наверху, – ответила я. – У него на плечах весь холм Алариха.

Поскольку Горбун был слугой, я внимания не обратила на его присутствие, произнося эти слова. Он улыбнулся мне, как будто я сказала о нем что-то доброе, а не эту мерзкую жестокость и глупость.

– Расскажи-ка об этом Горбуне. Его лицо определенно мне знакомо, несмотря на его буйную шевелюру.

– Горбун – просто горбун.

Я могла бы добавить, что он – доблестный и искусный лучник, но теперь я уже поняла, чего добивается мой кузен. Он надеялся завести разговор о несчастье моей семьи, а у меня не было ни малейшего желания идти ему навстречу.

– Значит, молодая тетушка Уксус умерла, а с нею – и эта почти молодая девица из Кулобра. Ужасные времена, Перроннель, ужасные времена… За них отомстят, обещаю тебе. И за толстого героя, что макал свой батон в тетушку Уксус, тоже отомстят.

– Мой отец умер достойно.

– Не сомневаюсь, что мельник пал доблестно – как борец и как мужчина. А что касается всего прочего, он был мужем твоей матери. И давайте, кузина, больше не будем рассуждать о степенях родства…

– Вы говорите так, как будто я – незаконнорожденная.

– Боюсь, что дело обстоит именно так, – так, во всяком случае, смотрит на это наша семья. Мельник был прекрасным, дельным мужчиной, но мы не могли согласиться с тем, чтобы жернова его крутились в нашей крови. В то же время тетушка не могла выйти замуж за человека нашего круга.

Женщины приучены не спорить, да к тому же я слишком любила кузена, но все-таки, чтобы утихомирить меня, ему пришлось сказать следующее:

– Хорошо известно, что она вынашивала дитя от человека, слишком близкого ей по крови. В противном случае…

Краска смущения, покрывшая его лицо, казалась неподдельной, и слова его звучали довольно дипломатично.

– Я увидел вас впервые, Перроннель, в семилетием возрасте, а потом – когда вам исполнилось тринадцать, и, клянусь Богом, я с радостью взял бы вас замуж, что в первый раз, что во второй, если бы не это прискорбное обстоятельство. Увы, клянусь вздутым чревом вашей матери, которое и не позволило нам выдать вашу мать за дворянина, когда из этого чрева явились вы, именно из-за кровного родства я не смел мечтать о том, чтобы увидеть вас в своих объятиях.

– Вероятно, как и я вас – в своих.

– Ну вот, я оскорбил вас!

– Нет, не оскорбили, – прошептала я, надеясь, что разговор ведется настолько же спокойно, насколько жарко пылает мое лицо, – не оскорбили, но несколько удивили.

Я взяла еще немного мяса, раздумывая о том, что если эта ересь одержит победу, то никто не будет бояться папу, и если жена моего кузена умрет, а ведь женщинам свойственно умирать, тогда, возможно, как говорила матушка…

Жевать я жевала, а проглотить не могла.

Он решил рассказать мне больше…

– Поговаривают, что это брат моего прадеда, Бернар Атон Транкавель позаботился о лоне тетушки Уксус. Другие подозревают самого прадеда, упокой, Господи, его душу! А ведь все мы знаем, что спать со своей племянницей – не лучше, чем совокупляться с кобылой.

Подобное сравнение едва ли служило к чести моей матушки, однако жили мы в сумбурные времена.

– Ну а самые злые языки намекают на кузена Крепена.

– Но дядя Крепен был ее братом.

– Он мог сделать это без злого умысла. Он вечно был пьян как сапожник, и в любом случае настолько близорук, что не мог отличить мальчика от девочки, даже если раздеть их и указать ему на различия.

– Крепен был идиот.

– Вы на идиотку не похожи, так что, скорее всего, это был прадед. Да ладно, тетушка умерла, и даже если предположить, что ей было известно, кто отец, нам этого никогда не узнать.

Я подумала о том, что в зале моего кузена пахнет мертвечиной. У инцеста тоже есть запах, так что возможно, это я пахла разложением. В течение нескольких последующих дней мой нос не мог различить настоящий запах замка, а мои мозги – установить его источник.

Случилось это потому, что ноздри наши, а в еще большей степени наши мысли, пребывали в ужасном смятении. Сперва примчался