Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Я разглядывала шатры графа Тулузского с башни, расположенной к западу от Нарбонских ворот. Мой кузен осматривал свои оборонительные сооружения ежедневно – почти с той же неутомимостью, с какой он прежде ездил на охоту, и с удовольствием приглашал меня составить ему компанию. Женщинам нечего делать на поле битвы, полагал он, но как защитники крепости во время осады они могут сыграть одну из первых ролей. Без сомнения, я представляла собой исключительный случай, поскольку являлась членом семьи. Я завоевала свой меч в честной схватке, разбив камнем голову крестоносца. Так повествуют баллады и на этот раз они – неожиданно для баллад – близки к истине.

Свое собственное присутствие в городе я могла объяснить без труда. Все трудности заключались в моей свите. Моими, так сказать, женщинами, если только кто-нибудь мог владеть ими, были ля Мамлон и Виолетта ля Вьерж, одна – наполовину шлюха, а другая – шлюха с половиной. Что же подумают об этом горожане? И что они, а в особенности их жены, скажут по этому поводу?

Очень немногое, но ничего – во вред моему кузену. Им восхищались, однако существовала опасность, что восхищение незаметно перейдет в почтение, а это слишком спокойное чувство для того времени, когда вот-вот прольется кровь и придется перевязывать раны.

Раймон-Роже был увлекающимся человеком, слишком увлекающимся, чтобы ходить в церковь или жить вместе с женой. Одни говорили, будто его супруга находится в Альби, другие – что она прозябает в монастыре, третьи – что она умерла (на это, ничуть не желая ей зла, я, признаться очень надеялась). На самом же деле она пребывала в Испании, которая находилась дальше, чем страна смерти.

Ля Мамлон заставила горожан восхищаться моим кузеном со всей полнотой чувств. Еще бы, ведь эта женщина могла лежать под тридцатью крестоносцами и все еще думать о завтраке. Стоя на крепостной стене, она отпустила такую шуточку в адрес дядюшки моего кузена, графа Тулузского, что весь город рыдал от смеха.

Граф пользовался широкой известностью в связи с тем, что его хвост считался самым длинным в Лангедоке. Люди говорили об этом так же часто, как женщины обсуждают фасон мантильи или длину хвостика на капюшоне, а мужчины – стати хорошей лошади. Предмет обсуждения невозможно было не заметить, поскольку длиной, толщиной и игривостью он напоминал хобот слона, обладая, в отличие от последнего, такой склонностью плеваться, что его владелец являлся отцом доброй половины населения Тулузы.

– Вообще-то говоря, есть два вида хреновин, – объясняла Мамли толпой собравшимся вокруг нее местным дворянам и воинам гарнизона. – Я исследовала вопрос во всех подробностях и, поверьте, только раз натолкнулась на исключение. Так вот, они бывают вялые и совсем вялые. Когда вялые напрягаются, то они становятся напряженными. Когда же напрягаются совсем вялые, они просто становятся длиннее, как слизняк на листке.

А теперь о единственном исключении. Я, конечно, имею в виду копье, дубинку и всегда готовое к схваткам орудие моего повелителя, наместника Господа на земле графа Тулузкого. А если вы мне не верите, то спросите об этом любую шлюху с триппером, которым ее наградил именно его инструмент.

– Расскажи-ка мне про Раймунда Тулузского, – потребовал друг моего кузена Роже де Кабаре де Ластур. Он и сам обладал таким огромным причиндалом, что в народе обычно говорили о его пяти благородных твердынях: четырех каменных башнях в Кабаре и пятом образце каменной архитектуры – под одеждой. – Ради бога, поведай мне о горном пике моего повелителя. Мне нужно перестать хохотать до обеда.

– Он вдвое больше, чем у вас, – ответила Мамли, и при этих словах Виолетта ля Вьерж вскрикнула от ужаса. – Вдвое больше! Если представить, что это – конь, то в конюшне в нем точно все двадцать ладоней[27] росту. А вот когда его из конюшни выводят, то тут уж совсем иное дело. Я, например, и найти-то его никогда не могла.

На наших укреплениях раздались такие раскаты хохота, грянул такой взрыв веселья, что крестоносцы, включая и Раймунда Тулузского, повыскакивали из своих палаток.

– Он обычно так вырастал от радости, завидев меня, – продолжала Мамли, – что все равно исчезал. Раймон де Брусе настолько одержим этим чудом, что дважды попытался купить его. Если старый граф падет на поле битвы, то Собачья Шкура наверняка примчится за этой штукой. Если же графа возьмут в плен, то пленившим его следует требовать выкуп отдельно за него самого и отдельно – за его пальчик на животе.

– Потому-то папа и отменил распоряжение Арнольда Альмарика об отлучении графа от церкви и разрешил ему присоединиться к крестовому походу, – рассмеялся де Кабаре. – Он знал, что получит целых двух обращенных по цене одного.

– Да, ну и дядюшка у меня, – проворчал мой кузен. – Он не только сражается сразу на обеих сторонах, но умудряется обменяться рукопожатиями с дьяволом даже тогда, когда его руки сложены в молитве.

– Это потому, что он такой длинный снизу, – хихикнула ля Мамлон.

Речь моего кузена не казалась речью обреченного человека, а походка – тем более. Предсказатели предвещали ему потерю фамильных владений, ссылаясь на проклятье, наложенное на него Раймоном Собачьей Шкурой. Раймон пообещал ему уничтожение посредством сил Огня, Земли, Воздуха и Воды. В Безье огонь возник словно по волшебству, словно исторгнутый Преисподней или снизошедший с Небес, в результате чего слава Собачьей Шкуры упрочилась. Двадцать пять пустивших ветры гигантов, видимо, осуществляли его попытку уничтожить Каркассон посредством сил Воздуха. Если так, то попытка не удалась, и это лишний раз доказывает, что маг никогда не должен пытаться самолично осуществить свои проклятья. Ему следует лишь произнести свои магические формулы и ждать, пока Ад не загорится сочувствием.

Но сегодня Ад оказался на нашей стороне. В то время как мы насмехались над Раймундом Тулузским, с дальней стороны города донесся крик. Одновременно мы услышали удары стали о сталь, а затем с шумом, напоминающим хлопанье крыльев куропаток, над обледенелым полем пронесся град стрел.

Через минуту-другую мы примчались на смотровую башню в самом замке. Но к тому времени все уже кончилось. Крестоносцы расположились у стен пригорода, расставили часовых там, где это позволяло состояние грунта, а потом усилили посты, разбив укрепленные лагеря, когда их резервы подошли от Безье. До сих пор они не осмеливались занять узкую полоску земли позади замка, где крепостные стены были самыми высокими и выступали вперед. Полоска эта оставалась под нашим контролем, поскольку здесь Од подходил к стенам ближе всего и