Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

также бродячие поденщики, резчики по камню, здравомыслящие горожане, а также всякие оборванцы, которым кроме жизней и спасать-то нечего, но уверенных в том, что жизни эти достойны спасения.

Пипи перешла на рысь, но ветры все еще не пускала. Это больше, чем что-либо другое, убедило меня, что Ферблан распоряжается здесь по своему усмотрению, поскольку кобыла, то и дело поступающая так неблагородно, может нагнать меланхолию на недавно потерявшего семью мужчину, который ищет утешения, и совершенно отвратить его от восседающей на ней шлюхе.

Если старина Железноликий не шарлатан и не воин, то он, очевидно, священник, ибо всегда страстно разглагольствовал перед теми, кого вскоре вынуждал снять с себя последнюю рубашку.

Он обратился к ней – огорченной и неуверенной – еще до привала.

– Неужели ты не чувствуешь жалости, – вопрошал он, – не содрогаешься от ужаса и стыда при мысли о всех тех мужчинах, которые были с тобой прошлой ночью, а теперь предстали перед Богом живым?

– Нет, – просто ответила она. – Я радуюсь, что они познали меня, ибо на Небесах такого уже не будет.

– Смерть застигла их в чаду вожделений. Не следовало ли им подготовиться к ней более достойным образом?

– Священник не смог бы их подготовить, ведь они – не женщины. Я расскажу, что говорили мне многие из них, – добавила она после некоторого раздумья. – Они говорили, что лежать в руках моих (имея в виду – между ногами) – Рай земной. Я искренне верю, что если грешник познает меня, то это послужит самой веской причиной, чтобы попасть в сон ангелов Господних. Если бы я думала иначе, я бы вам честно об этом сказала.

И она, бедняжка, заплакала такими горькими слезами, каких я у женщин и не видела. Немой тоже захныкал, а Горбун застонал от вожделения.

Никто не мог надолго испортить настроение ля Мамлон, а уж тем более Ферблан. Она наказала его за алчность, остановившись перед самым убогим беглецом во всей этой процессии, облаченным в тунику, почти не прикрывавшую ног и короткую даже для его зада, к тому же выглядевшую не просто бедной, а и поношенной.

В тот же миг ее избранник стал королем, потому что стоило ля Мамлон раскрыть объятия или раскинуть ноги – она дарила целый мир.

– Вперед, мои уцелевшие храбрецы, – хихикала она. – Ну-ка, освежитесь во мне.

– О, моя несчастная жена! – рыдал один из беглецов. – О, несчастная сестра моей несчастной жены!

– Вот теперь-то тебе и нужна хорошая шлюха, – утешала его Мамли, – шутка ли – сразу двух женщин позабыть. Я стою недешево, но израненные ветераны лет двадцати пяти, вроде вас, могут взять меня за полцены. А этот вот жизнерадостный мальчишка рядом с тобой получит бесплатно, если, конечно, не будет жадничать.

– А сколько это – полцены? – поинтересовался какой-то беззубый старикашка, перекинув мешок с серебряными украшениями с одного плеча на другое.

– Половина того, что у тебя есть.

В конце концов она обслужила их всех за пригоршню дикого чеснока, корзину корнеплодов и кувшин вина.

– Может, это и унизительно, – заключила она, – но ужин есть ужин.

И ужин состоялся, хотя запах стоял такой, как будто кто-то вновь изображал ее лошадь.

Однако запах даже успокаивает, когда лежишь под мерцающими звездами на росистом холме.

В этот вечер мы улеглись не слишком рано. Не успели мы толком взглянуть на наших соседей, а соседи – на ля Мамлон, как раздались женские причитания.

На женщин зашикали, приказывая успокоиться. Видимо, кто-то умер. Горожане не привыкли переносить тяготы пути, в особенности когда войско наступает им на пятки. Для пожилого мужчины, лет сорока с лишком, бремя волнения оказалось непосильным. Его кончина сподвигла его жену, мать, дочерей, сноху и внуков оплакивать несчастного так же громко и горестно, как они сделали бы это дома.

Железноликий не упустил случая прокомментировать это событие.

– Чем скорее он обратится в прах, тем скорее они поймут, что смерть – не стоит того, чтобы лить слезы, – объяснил он Горбуну.

– Почва каменистая, а у меня только кинжал, – пожаловался Жиббю. – Впрочем, при всем этом похоронить его будет легче, чем ослика, хотя он и жирен.

Железноликий удивил меня и очень порадовал близких покойного, прочитав впечатляющую молитву у свежего могильного холма. Потом он минут десять заунывно распевал по-латыни, что заметно охладило их чувства. Мы вернулись к углям костра и остаткам ужина.

– Будем надеяться, что его могила продержится до утра, – заметил Горбун. – Или, по крайней мере, до тех пор, пока мы отсюда не уйдем. Как глубоко тело ни закапывай, собаки все равно до него доберутся, а волк, кабан или медведь роют еще глубже.

– Да, не так уж приятно, если тебя сожрет медведь, – пробормотал Ферблан. – Хотя с этим легче примириться, раз уж ты мертв.

Немой тоже принес новости. Правда, он излагал их таким отвратительным способом, что я даже обрадовалась, когда событие сообщило о себе само. Секунду-две я думала, что на нашем холме произошло землетрясение или же свежевскопанная земля возвращает тело усопшего, а потом до меня дошло, что у одной из родственниц покойного начались родовые схватки, и она вот-вот разродится. Мы снова оставили еду.

Рожала младшая дочь умершего, девушка не старше меня, пребывающая в том же ужасе, что и корова, телящаяся вверх ногами в бурном потоке. Немой тотчас же успокоил ее, возможно, потому, что полом он явно не походил на повитуху и к тому же был совсем не так болтлив, а вот присутствие Ферблана всегда пугало людей. Мне стало интересно, что думает роженица о своем окружении, которое состояло из безъязыкого, Горбуна, женщины с распущенными волосами и Ферблана – безликого собственной персоной, казавшегося не то привидением, не то вороньим пугалом, не то метлой, на которую напялили дуршлаг. И все это при лунном свете.

Смотреть на акт рождения было так же неприятно, как на змею, вылезающую из старой кожи, вот только происходило все гораздо более шумно. Должна сказать, что, появившись на белый свет, младенец удовлетворенно пискнул.

– У нас здесь – целый мир, – восторгался Ферблан, – целый мир! Один умирает, другой рождается.

Он говорил, как говорит правитель, осматривающий свои владения. И не без веских оснований – сегодня вечером ему представились несколько молодых людей, как будто они – ополченцы, явившиеся в замок заступать на дежурство. Старик Твердоголовый воспринял это как должное и мысленно взял их на заметку. Среди нас он был единственным вооруженным рыцарем, даже если все его титулы – не более чем вымысел. Создавалось впечатление, что к Каркассону он подойдет со свитой, большей, чем его