Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

сон. Лежит он, подвернув под себя ногу, в заснеженной долине, и ему не хватает воздуха. Казалось бы, ничто не мешает, но он задыхается и никак не может вдохнуть полной грудью. От этого внезапно накатившего удушья Шурка мгновенно проснулся – видимо, здорово его придавило.

Впрочем, уже через день спина позволила ходить и даже работать, а ещё через неделю Шурка совсем забыл о ней.

А вездеходы в Шуркиной северной жизни ещё не раз доставляли удовольствие общения с ними. То их нужно было вручную вытягивать из болота, вырубая полгектара леса. (Но это водитель-механик – дурак, а вездеход ни в чём не виноват.) То у них на тридцатипятиградусном морозе обрывало «палец» в гусенице, и приходилось махать кувалдой, загоняя новый на место, поминутно меняясь с тем же Колгановым – на морозе быстро сбивается дыхание и запросто можно получить воспаление лёгких. Но тут уж ничего не поделаешь: в тридцать пять и сталь становится хрупкой. То…

В общем, всякое было.

Так прошла первая Шуркина полевая работа, во время которой он близко – можно даже сказать, по-семейному тесно – познакомился с вездеходами, нет-нет, да и прихватит поясницу – и только укол анальгина может привести в чувство.

Так начался его Крайний Север, который растянется на долгие годы. Пройдёт совсем немного времени, и он, этот Крайний Север, станет Шурке родным и понятным.

Но тогда, в первый раз, Север показался ему жёстким, негостеприимным, даже жестоким. Шурке сразу захотелось всё бросить и уехать. Но он остался. Не потому что геройствовал, просто возвращаться стало некуда.

Интермедия. Колька

Колька Колганов слыл Настоящим Геологом.

Выпускник геологоразведочного факультета Тюменского «индуса»[211], он даже женился на географичке. Свою Варю он повстречал на полярном Урале, где работал после окончания вуза в 1976 году на разведочной буровой. Она приезжала туда на геологическую практику как учитель географии.

В восьмидесятых Колька работал в Тюмени, в Центральной аэрокосмогеологической партии, а в 88-м по приглашению космонавта переехал в Северный. В Тюмени Колька ютился с семьёй в комнатёнке малосемейного общежития. Семья у него небольшая: Варя и сын Сашка, но в Северном Колганову пообещали двухкомнатную квартиру, пообещали и дали.

Шурка познакомился с ним в первый же трудовой день. Был Коля невысокого роста, сухой, крепкий, с длинными чёрными волосами, всклокоченной бородой, в квадратных очках на утином носу. Очки эти у него постоянно ломались – он их чинил, они опять ломались, он опять чинил. На вопрос: «Колганов, ты когда уже себе новые очки купишь?» – неизменно отвечал: «Щас! Я на права в них сфотографирован!» Колька владел «жигулями» – ВАЗ–2101, «копейкой», по тем временам – полноценным автомобилем.

По профессии Колька геолог, по специализации геоморфолог и аэрокосмогеолог. Знающие люди говорили, что Колька – голова и что ему нужно защищать диссертацию, но сам Колганов, сплёвывая сквозь редкие зубы (многих после полярного Урала у него недоставало), говорил, что человек он не научный, а практический. А практик он был… о-го-го! В аэрокосмогеологии его так и называли – «Кулибин».

Был по характеру Колька балагур и чудила, знал бесконечное множество деревенских историй и случаев из жизни буровых полярного Урала и травил свои байки с удовольствием под водочку и солёную рыбку.

– Народ на буровых глубокой разведки, на полярном, – своеобразный. Вахтовики. И не по месяцу-двум, как здесь, а по полгода и больше, пока скважина не отбурится. А бурили такие скважины у чёрта на куличиках – ни тебе городов, ни посёлков. На сотни километров голимая тундра. Двадцать-тридцать человек на полгода, и только радио. Почище любого звездолёта! В основном, конечно, мужики, но три-четыре женщины в коллективе всегда были. Кухонные работники, поварихи там… И весь народ из Белоруссии.

«Прахадзи, не задзёрживай!» – поварихи на раздаче так подгоняли.

За полгода весь коллектив сплачивался и становился родным. Через этих тёток. Там такая ротация была… Сами они друг дружку потом называли «сястра». «Сястра, падай хлеба!», «Сястра, налей чаю!».

И хоть там происходила ротация, всегда обнаруживались признанные авторитеты из мужиков. Работал у нас один тракторист, Сенька Лукашевич. Поварихи говорили про него просто: «Лучше Сямёна никто не яб… т!» Простой народ… Простые нравы. Такие вот… «Прахадзи, не задзёрживай!»

Кроме историй Колька знал ещё много чего, был он неистощимый кладезь афоризмов, вся партия за ним повторяла: «Насрать, как говорила моя сестра Раиса». Шурка долго думал, что у Коли действительно есть сестра Раиса.

И всё бы хорошо… но был у Коли один недостаток, который, впрочем, по тем временам ни у кого не вызывал особого неодобрения. Крепко любил Колька выпить. Где бы ни собиралась компания: в гараже ли, у Ребровых ли в радиолокационной, в холле – всё равно, только доставали бутылку и ставили на стол – через пять минут (можно было засекать по часам) появлялся Николай. Как он чуял – загадка природы. Но при этом он никогда не был халявщиком, при наличии денег Колька проставлялся легко и непринуждённо: угощая всех и вся (правда, потом раскручивая на продолжение).

Шурку с Колей кроме работы – первые два года Шуркиного полевого стажа Колганов выезжал практически на все полевые – связывало ещё и то, что Колька стал молодому Реброву негласным наставником и другом. А началась их дружба в мае 90-го. Шурка только два месяца как переехал из Самары и маялся своими больными, как зубы, семейными отношениями.

Летом 89-го он отправил семью в Крым и нежданно-негаданно влюбился в студентку Аню. А уже к ноябрю оказался в цугцванге, из которого брат и попытался его выдернуть. Любовь, она… В общем, бывают крайне болезненные состояния, при которых жить без любимого человека невозможно. Совсем! И хорошо, если это взаимно и человек свободен. А если нет? Вот тогда и возникают проклятые любовные треугольники… квадраты… дьявольские многоугольники… Такая приключилась с Шуркой беда.

Сбежать-то он на Север сбежал, но окончательно решить ничего не мог. С одной стороны, семья – Соня с пятилетним Владом, с другой – Аня, и надо решать, кого везти в Северный. Но не мог Шурка взять и вычеркнуть из жизни ни семью, ни Анну! Никак не мог.

Ища поддержки, Шурка писал маме, но та одёрнула: «Сына хочешь бросить? Знать тебя не желаю!» В целом старший придерживался того же мнения. С братом у него вообще вышел неприятный разговор, Славка обозвал Шурку безответственным маменькиным сынком, хлюпиком, интеллигентским сопляком, неспособным принимать решения. Шурка взбеленился и наперекор всем написал Соне письмо с просьбой дать развод. Как говорится,