Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

вам какие-то бумаги, когда Таня умерла! Ее убили! Они прострелили ей затылок — я слышал в ту ночь звук лопнувшей струны… — встал «смирно», положив шляпу на согнутый локоть левой руки — по-военному. — Пусть слуги тьмы хотят насильно связать разорванную сеть… — сначала речитативом, потом запел, страстно, убежденно, как религиозный гимн. — Слепое зло падет бессильно, добро не может умереть! Не может! Но почему-то умерло… Послушайте, я желаю вам добра, пойдемте, это недалеко, за углом, там славные ребята, у них щит и меч, они совсем не больно убьют вас — а зачем вам жить? Мне, всем? Бес-по-лез-но. Вы поняли, что нас на самом деле нет? Нет Тани. Нет меня. Нет вас. Как хорошо, правда? Идемте! — Потащил, втыкая палку в землю, и улыбка блуждала по иссохшим губам. Следовало идти в церковь — Татьяна наверняка отдала пакет отцу Виктору или еще кому-нибудь, люди верные, и, стало быть, надежда есть…

* * *

Храм был пуст, от только что окончившейся службы остался сизый дымок под куполом и характерный запах. Сразу вспомнил: «Ваши пальцы пахнут ладаном, а в ресницах спит печаль… Эх, Таня, Таня, что же ты, матушка, не убереглась…»

Подошел к Распятому с предстоящими, опустился на колени: «Упокой, Христе, душу рабы Твоей Татьяны в месте светле, в месте злачне, в месте покойне и сотвори ей вечную память…» Решил было отыскать батюшку, но подумал, что навязываться опасно — мало ли кто теперь здесь служит, надо окольным путем. Встал с колен и увидел у иконы Смоленской Божьей Матери женщину примерно своего возраста, в черном, худую, только глаза на белом ухоженном лице горели неукротимо. Она перехватила взгляд и явно дожидалась. Подошел:

— Мне отец Виктор нужен… — Это, конечно же, было только озорство, так, ерундистика, ну откуда первая встречная может знать пароль?

Но она отозвалась:

— Вам зачем?

И, еще не веря в удачу, продолжал:

— Дело есть. — Она знала:

— У вас умер кто-то?

— Хочу помолиться об убиенных друзьях. — Ну, слава Богу, еще не все кончено.

— Давно?

— С восемнадцатого. — Все в нем пело и ликовало: везунчик.

— Тогда пойдемте… — И показалось Корочкину, что едва заметная улыбка вдруг скользнула по ее увядшему лицу.

Она жила в центре города, в доме новой постройки, в глубине двора. Когда вошли — Корочкина поразила большая прихожая с монументальной вешалкой и добротным трюмо красного дерева, по стенам висели афиши — московские, ленинградские, всякие. «Арию Ленского исполняет…» — далее следовала фамилия, которой он не знал, да сколько времени прошло, когда последний раз был в опере… Аккуратно подвела губы, оглянулась: «Меня зовут Антонина Петровна. Себя можете не называть, я все понимаю. Прошу в комнату».

Здесь было уютно: картины, тарелки с пейзажами по стенам, старая мебель, добротная и удобная. В углу стояла горка, но наполнена она была не хрусталем или старинной посудой, предметами декоративно-прикладного искусства, а совсем другими вещами: фрак, жилет и брюки, поверх этого — цилиндр занимали главное место. Траурные ленты черного цвета с золотыми надписями вились и свисали вокруг. Трость с серебряным набалдашником, несколько томиков Эммануила Канта на немецком языке и еще что-то, чего по мелкости Корочкин не рассмотрел. На нижней полке лежали два старинных пистолета.

— Все спрашивают — почему Кант, да еще и на немецком? Недавно бывшая моя приятельница посоветовала убрать: война с немцами, зайдет домоуправ и сразу же донесет. А я говорю — это Ленский. «Он из Германии туманной привез учености плоды». Именно Канта и привез. Туманного.

— Похоже, вы правы, — согласился Корочкин. — А почему ваша приятельница — «бывшая»? Если не секрет, конечно?

— Какой секрет… Пришла, начала восторгаться речью Сталина. Я говорю: маньяк твой Сталин. Убийца. Рассвирепела, разоралась, то, сё… Я ее выгнала.

— Донесет?

— Не знаю. Сегодня от людей можно всего ожидать. А эта горка… Блажь. Муж был народным артистом их… Как эта абракадабра? СССР? Ну вот. И это еще бы и ничего, хотя в оперных такая гнусная атмосфера подсиживания, зависти, прямого предательства — совершенно отвратительно — вы не найдете театра, где бы любая, по первому зову, не встала перед директором или главным в позу горничной. Грязь и мерзость.

— А ваш… покойный муж?

— Девочки его интересовали во-вторых. Во-первых — он блистал в сферах, его приглашали партийные бонзы и госсволочь, его любили. Ну а я… Я ненавижу все это, понимаете?

— Отчего умер ваш муж?

— Новая сложная болезнь от женского тела. Перейдем к делу. Ваши бумаги — у меня. Мне их передал отец Виктор, царствие ему небесное. Он расстрелян два года назад. Я вам верю. Я знаю, что вы из белой контрразведки. Но — всякое бывает. Вы уж меня простите великодушно, но тайник вам придется отыскать. Вы ведь профессионал, вам не трудно будет.

— Извольте. От НКВД прятали? Они костоломы, мыслительный уровень на нуле. — Посмотрел направо, потом налево. Подумал: «Опытный конспиратор спрятал бы пакет на самом видном месте, только замаскировал бы чуть-чуть. Ну, например, в ножке стола — она достаточно толстая. Или заклеил бы старыми газетами на тыльной стороне зеркала. Она, конечно, возиться не стала. Но голова у нее есть: мыслит правильно. Столик?» — протянул руку, пошарил под столешницей и торжественно извлек пакет в клеенчатой упаковке, перевязанный замызганным шпагатом. Улыбнулся:

— Вы убедились?

— Я хочу рассказать вам о Тане. Это было в 37-м, мы только что приехали, супруг уже вышел на пенсию, был болен, но еще стремился, так сказать. К Тане мне дали связь в Питере, я была знакома с людьми РОВСа[84]. Мы встречались очень редко, однажды она передала мне ваш пакет, назвала пароль и отзыв и — исчезла. Я долго ничего не знала, но вот в один из вечеров является с раута главных городских большевиков муж в полной растерянности и сообщает, что на вечере получился форменный скандал: мальчишки за городом нашли покойников.

— И что же?

— Дальше — вы уж мне поверьте — и вовсе невероятно. Я говорю: где? Называет: загородная роща. Это на Иртыше. Я пошла пешком. Фантастическое, как они говорят, «мероприятие». Представьте: я дошла туда ночью. И нашла. Овражек, оползень и… голые трупы. Мужские, несколько женщин. Земля сползла, их и выбросило. И я увидела Таню…

— Я дам вам воды. — Корочкин встал.

— Оставьте. Я не истеричная девочка. Таня была голая, лицо — сплошной кровоподтек, язык закушен. Я не смогла ее похоронить, нечем было, да и светать начало, а когда возвращалась — увидела грузовик с НКВД, они ехали туда…

— Вы