Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— Они перед расстрелом раздевают догола, чтобы возни меньше было. Я слышала, что Царскую Семью большевики бросили в землю голыми…

— Вы этого знать не можете. — Корочкин заволновался. — Следователя Соколова давно нет в живых, я думаю. Полковник Дебольцов — за пределами России.

— Возможно. Но это молва, понимаете? Я думаю, что так оно и было, это похоже на этих строителей вселенского рая. Вам нужно идти. Скоро вернутся с работы соседи по лестничной площадке, не надобно, чтобы вас видели…

Глава 12

На остановке долго ждал, трамвая все не было, пакет жег руки. Вроде и точно помнил — что в нем, и все же опасался. Анфису домыслами не убедишь, Зуева словами — не прищучишь… Подошел трамвай, старенький, разболтанный, громыхающий. Уже хотел вскрыть пакет и заняться содержимым, но влетела блатная троица: два в кепарях и тельняшках — первый признак, и девка, кудрявая от завивки, в берете набок. Высокий среди них, с изъеденным оспой лицом и хорошей стройной фигурой, бренчал на гитаре, и вдруг все трое слаженно, в разноголосье (такого никогда у блатных не слышал) запели «Таганку». И так душевно, пронзительно, что вся скверная человеческая жизнь под красным флагом выстлалась через пространство прожитое, как грязный дырявый половик. Пели про милую, с нею больше не встретиться никогда — да ведь так оно и есть; про жену, безвинно льющую слезы, — как грустно все это, как грустно… Все равно тюрьма Центральная ждет всех.

Кондукторша закричала в истерике, бросилась на блатных с поднятыми кулачками — маленькая, несчастная, гневная:

— Сволочи! — орала. — Песни поете? А люди на фронте гибнут? А вам, гадам, весело? Весело вам?

Блатная мгновенно вложила бритву в два пальца:

— Сука сраная, падла, да я попишу тебя сейчас, я тебя разрисую! — набросилась, вместо лица — разъяренная рожа. Это было ни к чему: случись что — милиция явится без задержки, пойдет выяснение, проверка документов — светиться лишний раз резона не было. Схватил девку за руку, вывернул, бритва упала, наступил на нее ногой. И — нежно: «А как уголовка явится? Ну и то-то, родная…» Подошел к ним, улыбнулся во весь рот: «Деловые, вижу? Чалились? А я всю жисть по этапам да пересылкам. «Таганку» поете? Святое…» — и запел сам. Они плакали легкими блатными слезами, потом стали подпевать, через остановку простились — «Юрсы[85] отдам, век свободы не видать!» И долго еще смотрели вслед — видел их помягчевшие лица, улыбки, и шел вдоль трамвайных путей, удивляясь случайной встрече, напомнившей недавнее прошлое, и еще тому, что так легко отделался. Разведчику в стане врага негоже попадать в подобные истории. Он же был и вдвойне среди врагов: немцы и НКВД.

На пустыре у дома увидел Анфису — шла, сгибаясь под тяжестью сумки. Заметила, остановилась: «Тебе чего?» — «Разговор есть серьезный». — «Давай потом, а то мне еще хлебные отоваривать». — «Потом» может и не случиться». — «А ты настырный, напряжешься». — «Ладно, — краем глаза увидел приближающихся немцев, — вечером». — И ушел, убыстряя шаг, встречаться с ними сейчас было чистым безумием — в кармане лежал пакет. Добежал до остановки — никого, они его не заметили. Дождался трамвая, сел, слежки не было; тогда вскрыл и проверил содержимое. Все оказалось на месте — реализацию давней разработки «Зуев» можно было начинать. «Однако я дожил до светлого дня, — подумал. — Сочтены твои дни, Олежек…»

В УНКВД явился без малейших сомнений и колебаний: что бы там ни было, он сделает свое дело. Это не месть: каждый порядочный человек должен стремиться — в меру своих возможностей — к очищению души и среды обитания. Да и вообще: кто вспомнит — тому глаз вон, а кто забудет? То-то и оно…

Часовой у входа был декоративный, не решал — кому войти, а кому и нет. В дежурной части попросил разрешения позвонить по внутреннему телефону. И получил вежливое дозволение. Секретарь начальника управления трубку снял мгновенно: «Сержант госбезопасности Тутышкин». — «Я Смирнов Игорь Павлович, в городе проездом. Мы с Олегом Константиновичем вместе были в здешнем подполье в 1920-м… Я хотел бы переговорить». Магическое слово: «переговорить». Корочкин подслушал его как-то в канцелярии лагеря, в котором сидел. Начальник сказал кому-то по телефону: «Зайдите переговорить». Запомнил, теперь пригодилось.

Пропуск выписали мгновенно, двинулся по лестницам и этажам. У всех ключевых точек — это увидел сразу — стоял вооруженный вахтер. Документы проверяли вежливо, но въедливо: стоял напротив чекиста, а тот сначала бросал взгляд в паспорт и сразу — в лицо. И так несколько раз. Наконец оказался перед приемной, здесь случилась последняя проверка, вошел. Пчелиный улей гудел — разного возраста, разных званий — и с тремя шпалами, и с пустыми петлицами мерзкого крапового цвета, все шумели, в меру, конечно, обсуждая свои личные дела и проблемы. Секретарь — молодой человек лет двадцати пяти — раскрыл паспорт:

— Вы звонили? Хорошо, я сейчас доложу, вы подождите, — и скрылся за дверьми, которые Корочкин помнил очень хорошо. Только теперь дошло до него, что пришел он, ни много ни мало, — в альма-матер. «Господи… — едва не покачнулся, — это надо же… Иду по лестницам, балясинки точеные, панели дубовые, люстры, а я не соображаю ничего. А сколько здесь пройдено, по паркету этому фигурному, поистерся-то паркет, надо думать, — у преемников куда как больше работы…» Словно глаза открылись — и секретарь, вновь появившийся с приторной улыбкой, сразу же напомнил кого-то. Усики — вот в чем тут было дело. Как у кого? У Ягоды — того расстреляли, не стал бы секретарь вязаться. Под Гитлера? А что, очень даже похоже. Улыбнулся в ответ: «Вы мне напоминаете одного очень известного и значительного человека». — «В самом деле? — расцвел секретарь. — Мне это многие говорят. Мы с Олегом Константиновичем — на одно лицо, правда?» — «Да-да, я только сейчас это понял. Вы его родственник?» — «В нашей организации родственникам запрещено служить в одном учреждении. Нет. Он двоюродный брат моей тетки по отцу. Это не считается родством. Проходите, товарищ майор ждет», — и предупредительно распахнул створки.

Вошел. Все по-прежнему — шкафы, столы, стулья, ковер, люстра и зеркало. Бережливые… И лампа под зеленым абажуром та же. Вот только на тумбе вместо Столыпина — задумавшийся Ильич… Зуев сидел за столом и едва был виден — прежний владелец кабинета, генерал, был крупный мужчина, стол под ним не казался огромным. А этот… Комарик.

— О-о! — поднялся Олег Константинович, снимая очки, — дальнозоркость все же