Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

ты меня, а они — тебя. Дурак ты… Они уже пять минут за дверью и держат нас обоих на прицеле вальтеров своих, ты понял? Давай, давай… — отобрал пистолет, положил на стол. — Хер-райн, мои господа!

В столовой было две двери, рядом, вероятно, когда-то стена разделяла здесь одну комнату на две. Немцы вошли торжественно, каждый в свою дверь.

— Мы приветствуем вас, — заявил с порога Длинный. — Подпишите. Это соглашение о нашем с вами сотрудничестве. Экземпляр единственный. Вот ручка.

Зуев принял стило и, бросая на Корочкина ненавистные взгляды, стал подписывать. Но — не получалось.

— Она заправлена отвратительными советскими чернилами, — объяснил Красавчик. — Вы не торопитесь, капелька выделится…

Наконец Зуев прорвал дыру в бумаге, и подпись состоялась.

— Я не смогу с вами встречаться сам… — Руки у него ходили ходуном.

— Мы понимаем — и ваше состояние, и ваши трудности, — холодно произнес Красавчик. — Он, — повел головой в сторону Корочкина, — выйдет на связь. График встреч мы вам сообщим. Хорошо. Нам остается только тепло поздравить друг друга со взаимными приобретениями.

— У меня нет приобретений, — сказал Зуев. — Вон, даже пистолет отобрали.

— Это решаемый вопрос. Пять тысяч рублей приготовил для вас господин Корочкин. Отдайте.

Пакет, перевязанный голубенькой ленточкой, перекочевал из кармана в карман.

— А пистолет? Это зарегистрированный. С меня спросят.

— Отдайте, — приказал Красавчик.

Корочкин взял браунинг и выстрелил — сначала в Длинного, потом в Красавчика — оба упали без стона. Зуев сидел с помертвевшим лицом, он все понял:

— Вот, Геннадий, а жалко, что ты не с нами был в 19-м, способный ты человек, ведь как придумал все, как разыграл… — Его трясло.

— Как по нотам, — Корочкин выстрелил, Зуев схватился за скатерть и вместе с нею сполз под стол.

— А как я твоим боевым товарищам тогда спел? Мы сами, родимый, закрыли орлиные очи твои… Так-то вот.

Вошла Анфиса, взглянула жалостливо:

— Что теперь? А помнишь, ты рассказывать начал — там, на пустыре? Расскажи. Теперь не помешают…

— Позже. Длинный разговор. А сейчас уходить надо. Ты собирайся, я сам все сделаю…

Все было давно продумано: по очереди — где волоком, где на спине — унес трупы на чердак. Раскопал шлак — хватило не только для присыпки, яма вышла сантиметров семьдесят. Уложил рядком — немцев лицом вниз, Зуева наверх, хотелось подольше на него посмотреть. Осунулся Олег Константинович, побелел, но знак «Почетный чекист» на груди и орден Красного Знамени сияли как новенькие. Что ж… Быстротечна жизнь, и не успевает человек другой раз и понять: зачем жил, что делал? Пустая вышла жизнь у майора госбезопасности и секретного агента контрразведки Олега Константиновича Волобуева. Корочкин вглядывался, старался вспомнить день знакомства. Как просто все случилось, без затей и романтического ореола. Зуева задержали с прокламациями против режима, тогда и за меньшее полагалась пуля; привели к Корочкину, стали разговаривать, спросил: «Почему с большевиками?» — «Надо быть с теми, кто победит наверняка». — «Так низко нас ценишь?» — «Отчего же… Вы люди башковитые, вам есть что терять. А большевики… Они ведь весь мир приберут». — «Это ты мне из Манифеста?» — «Это я вам правду». — «Растолкуй?» — «Чего тут… Вы потеряли. И значит — ловите вчерашний день. Они — хотят приобрести. Это день завтрашний. Ну, и на чьей стороне время?» — «Сейчас — на моей. Тебя расстреляют через пять минут». — «А выход есть?» — «Есть. Продлить наше вчера и отдалить их завтра. Согласен?» — «Что я буду делать?» — «У нас это называется: «освещать». Так все и произошло…

Засыпал тела шлаком, притоптал на совесть, смотрелось изначально. Никто и никогда их здесь не найдет. А и найдет — не будет радостного открытия. Расписки Зуева за 19-й и 20-й, а также его согласие работать с немцами — лежали в кармане гимнастерки, под орденом и знаком.

* * *

Анфиса собралась быстро: сняла икону, фотографию, сунула в сумку кое-какие вещички — на дорогу. Присела, мысли поползли хмурые, трудные. Разве жизнь была у нее в этом доме? Нет. Прозябала и боялась: а вдруг Саша раздумает или надоест ему… А до Саши? Детский дом, о котором лучше не вспоминать, странные взгляды заведующей. Одиноко было всегда, не о чем вспомнить. Может — школа? Проучилась до седьмого класса, дальше не дали. Вызвала завуч, толстая, колышущаяся — ткни пальцем, как маятник, не остановится никогда. Сказала непререкаемо: «Бузылева, поступай в ремесленное, это почетно, только что открыли, тебя там научат штукатурному делу. А у нас тебе делать нечего». — «А если я хочу учиться?» — «Ты и училась, больше тебе не надо. Десятилетку будут оканчивать дети рабочих и крестьян и трудовой интеллигенции». — «А я кто?» — «А ты — неизвестного происхождения. Время суровое, мы в окружении врагов и должны проявлять бдительность. Все, ступай». Так она оказалась на улице. Подрабатывала чем могла: сидела с маленькими детьми — это, к сожалению, не часто бывало, как правило же — подряжалась шить постельное белье или мешки. С Сашей познакомились в кино, смотрели «Чапаева», Саша взвизгивал от удовольствия и очень удивился, когда она во время сцены убийства полковника заплакала…

Прежде чем выйти из столовой, поставила пластинку: Вертинского, «Дорогу». Эта вещь нравилась грустным мотивом и надеждой.

Встретились на пустыре, незатейливые слова догоняли; около реки оглянулись и долго стояли. «Мы никогда не вернемся сюда», — сказал Корочкин. «Навязался ты на мою голову». — Она часто это говорила в последнее время. А голос певца звучал, и казалось, что счастье еще возможно, и хотя усталость пригнула — ничего, добредем, если Бог даст:

Туда, где улетает и тает печаль,

Туда, где зацветает миндаль…

Сели в пригородный поезд, Корочкин считал, что главное сейчас — уехать как можно быстрее и как можно дальше. Народу было много, вовсю пошел огородный сезон — люди понимали: картошка — это теперь единственное, что прокормит. Сели среди граблей, лопат, мешков, женщина лет тридцати читала сказку мальчику, толстый интеллигент сразу же вцепился мертвой хваткой: «Америка нам не помогает. Почему?» — «А вы не догадываетесь?» — «Я догадываюсь, но желаю знать мнение солидного человека». — «Хорошо, я скажу: они империалисты. Им с нами — не по пути». — «Вы думаете?» — «Я уверен. Вот, например я. Не на фронте, правильно. И при моем облике здоровяка — смертельно болен: почки. Теперь улавливаете: американцы лечат мочекаменную болезнь за раз! Казалось бы: помогите простому советскому человеку!» — «Как вы правы!» — «Еще бы! Ну? И что мы видим?»