Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

давала себя знать: возраст. — Привет, Игорь, да как же я рад тебя видеть, как же рад… — Широко раскинув руки, шел навстречу. Встретились перед книжным шкафом, за распахнутыми створками которого стояла копия с портрета Ленина работы Исаака Бродского: Ильич шагал от Смольного собора без крестов над куполами навстречу ветру Октября.

— Ах, Игорь, Игорь, сколько лет, сколько зим… — остановился и от растерянности — ведь не Игорь же был перед ним — так и остался стоять с раскинутыми руками. — Вы не Смирнов, — процедил с угрозой. — Кто вы? Советую сказать чистую правду. Цель? Кто? Откуда?

— Слушаюсь! — вытянулся Корочкин, и Зуев узнал. Поблек, скукожился. — Геннадий… Ты… Ну? Чего тебе надо? — направился к столу, Корочкин шел следом, руки так и держал раскинутыми, словно от счастья или неприязни они оказались парализованными. Демонстративно приложив ладонь к уху, спросил:

— Как с этим?

— В порядке, — мрачно сообщил Зуев. — Телись.

— Щас, — улыбнулся. — А помнишь, как мы с тобой воевали? Дела какие делали? Сколько было безудержной, бьющей через край молодости…

— Короче, у меня через полчаса совещание.

— За пять минут, за пять минут, не извольте беспокоиться! — противным лакейским голосом сказал Корочкин. — Не удовольствуете ли чайком?

— Уже заказано.

И верно: вошел секретарь с праздничным сияющим лицом и подносом, на котором стояло все для вкушения и чаепития. Поставил, улыбнулся еще шире:

— По вашему рецепту, товарищ майор! Лучший чай в городе! У нас и предисполкома, и секретарь — все… Да! Пейте, товарищи, вспоминайте боевую молодость, вы ведь гордость наша, молодых, неопытных, а мы учимся у вас — как с троцкистами бороться, с врагами, и вообще! Разрешите идти, товарищ майор госбезопасности?

По лицу Зуева было видно, что секретаря своего он готов порвать на части.

— И-идите, — только и сказал.

И тот удалился — торжественный, озаренный.

— Олег, вспомнил я тут одну историю… — Корочкин погладил ленинский бюст и с большим удовольствием чмокнул его в лысину. — Как троих руководителей подполья здешнего мы кокнули, четвертого — тебя — отпустили с благодарностью. Почему, спросишь? Объясню: четвертый, ты, значит, обретался нашим секретным агентом. Тобою разработка подполья велась, тобою и решилась. А помнишь, как стоял ты у этого стола — вальяжный, значительный? Как учил генерала нашего интеллигентного? Как медаль получил и денег кучу — золотом, между прочим, а я тебе скажу, что золота у нас тогда не было, я лично для тебя достал — у одного ювелира, Гройтман была его фамилия, может, ты его и знал? Он мне с радостью на борьбу с большевиками пожертвовал, сознательный был человек. Где он?

— Расстрелян, естественно. Что тебе надо? Время идет…

— А я смотрю, ты оправился, Олежек. Не боишься больше? Выкрутиться надеешься?

— Надеюсь договориться.

— Со мной? Я ведь отброс общества, пария, изгой и отщепенец, враг. Так ведь?

— Так. Но выхода нет, ни у меня, ни у тебя. Либо договоримся, либо я тебя сейчас застрелю… — выдвинул ящик, достал наган. — А своим объясню, что ты на меня набросился. Мне поверят. Ты ведь не Смирнов. Ты Корочкин, ты сидишь, а если ты здесь — ты сбежал из-под стражи. Разговор короткий, Гена. Ну, так что?

— Е-2, е-4, ходы равные. Но ты, почетный чекист, не знаешь, что найдут на моем трупе. В карманах.

Зуев побледнел:

— Слова́, Гена. Но я согласен: убирайся. Более того. Я дам тебе документы, денег, только уходи.

— А на улице меня догонят по твоему приказу, документ же и деньги ты объяснишь обстоятельствами операции. Нет.

— Напрасно не веришь. Так очень трудно жить, Геннадий.

— В самом деле? А я уверен, что три твоих товарища… Да что там — три. Скольких ты мне сдал? Вел учет?

— Нет.

— А я вел. Двадцать человек. Они все тебе верили и погибли. А ты призываешь меня поверить. Ты стал другим? Перевоспитался? Тогда молчи и знакомься… — И Корочкин стал вытаскивать из всех карманов — эффектно это у него выходило — расписки «сексота Зуева» в получении денег, разовых сумм, от подполковника «Г. Корочкина».

— Хорошо. Это все? — Закусил губу до крови, но не замечал.

— Половина. Другая в надежном месте. Я не идиот.

— Хорошо… — Зуева вымотало, он выглядел совершенно больным. — Открой карты. Ты ведь не посмеяться надо мной пришел.

Кажется, можно было приступать к главному, Олежек дозрел.

— В городе разведгруппа немцев. Это СД, Зихерхайнстдинст, служба безопасности на понятном русском языке. Разведка. Их двое: гауптштурмфюрер по кличке Красавчик…

— Откуда ты знаешь его чин… — Зуев едва ворочал языком.

— Профессиональный вопрос, хвалю. В лагере, где я сидел и куда вошли немцы, я видел этих двоих издалека в форме и сразу опознал. Кстати: в разговоре я умышленно называю их — правда, иногда — по званиям. И представь, они ни разу даже не шелохнулись — откуда я знаю. Их спесь, Олежек, не имеет пределов, и мы их победим!

— Мне… господи, зачем мне вязаться, помогать, ведь ты хочешь их убрать, я правильно догадываюсь?

— Правильно. Ты примешь участие по двум причинам. Первое: у тебя нет выхода, они приехали по твою душу. Ты понимаешь: вербовка руководителя НКВД твоего ранга — это оборонка, заводы, внедрение и будьте-нате, ты понял? Только я могу тебе помочь.

Зуева стало не видно, он почти сполз под стол.

— Ну хорошо, допустим… — донеслось. — А второе?

— Второе — мой личный интерес. Только ты один внятно удостоверишь, что я совершил подвиг, за который любому гражданину дали бы «Золотую Звезду»! И побеспокоишься, чтобы со мной ничего не случилось потом. Мне же надоело мыкаться, прятаться, мучиться и страдать, я хочу получить работу, комнату — хоть в общежитии. И обрести, ты понял?

— Что, что обрести? У меня инфаркт сейчас будет!

— Не дергайся. Обрести есть обрести. Мы естественные союзники. Значит, так: за кинотеатром «Октябрьский» — там сейчас «Сердца четырех» показывают — премилая комедия, не видел? Там один старший лейтенант влюбился в девушку, а этого старшего любит сестра — девушки этой, вот завязка, а? Сестра, представь себе, следит за ними и падает с велосипеда, это хохот, я чуть не умер!

— У меня нет времени ходить в кино. Война идет, не забывай.

— Ну? Я и говорю: добьем немецко-фашистского зверя в его собственной берлоге!

— Такого лозунга пока нет.

— Нет — так будет. Ты что, в победе сомневаешься?

Зуев был раздавлен. А в том, что он явится по условленному адресу вовремя (имелся в виду дом Анфисы) — Корочкин не сомневался. Оставалось договориться с немцами. Вышел из здания, поднял голову, увидел Зуева в окне, тот нервно курил и что-то мычал