Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

– Ваше благородие, тут Михальчук передал. Ему дворник из дома напротив передал, он нашел конверт на пороге дворницкой. Тут написано, что вам, потому и принес.

– Спасибо, Плотников, иди.

Мирошников едва дождался, когда канцелярист выйдет, чтобы вскрыть конверт. Не стоило и гадать, так экстравагантно к нему приходила только корреспонденция от таинственного автора. Казалось, автор с каждым разом предпринимал все больше и больше мер, чтобы запутать свои следы. Как и в прошлый раз, на конверте отсутствовал штемпель почтового ведомства, только крупными, почти печатными буквами было выведено: Его благородию господину следователю Константину Павловичу Мирошникову.

В конверте не было ничего необычного: изрядно осыпавшееся вязание и два исписанных листа. Это послание тоже оказалось коротким.

***

Опус пятый.

Как я выжил, не знаю. Очнулся, когда отряд, который нас нагнал, уже собирался уходить. Я слышал, как кто-то важный отчаянно ругался на заваленный проход в пещеру, который откопать не получилось. Только чуть было не погубили своих людей, когда начал обрушаться свод и все еле успели выскочить.

Я из последних сил сдерживался, чтобы не застонать от боли, и понимал, что меня не помилуют, если обнаружат. Приходилось терпеть и слушать.

Двое мужчин матерно ругались на наш отряд и на заваленный проход. Они решили сообщить командирам о нашем уничтоженном отряде и заваленном грузе. Кто-то из них сказал, что надо вернуться с мастеровыми людьми и укрепить свод, а пока нельзя в пещере находиться.

Потом кто-то другой спросил, надо ли хоронить бунтовщиков. Командир сказал, что своих похоронили, а хоронить отступников – слишком много для них чести. Мне это было на руку, потому как могли обнаружить меня живым.

Когда отряд уехал, я с трудом выбрался из своего сильно заваленного угла. Рядом лежали мои бывшие товарищи, только никто из них уже не встанет и не скажет:

– А ну, Бессонка, расскажи чей-нить из сказок. Ты же изрядный умелец.

Все были мертвые.

Меня видать только оглушило, потому как ран на себе я не нашел, только сильно болела голова, в ушах стоял звон и сильно шатало при ходьбе. Почти целый день я копал одну большую яму, куда потом стаскал всех моих бывших товарищей: и дядьку Фазыла, и Проньку, и Михея, и Пимена, и нашего командира Азата. Всех, кого смог найти, я стаскал в эту яму и закопал. Потом соорудил из двух палок крест, дабы люди знали, что здесь похоронены божьи люди. И неважно, что нехристей много было среди них. Все одно – все люди-человеки, все под одним небом ходили и хотели жить хорошо, а не получилось.

Пришла ночь, я заночевал в пещере, даже не боялся, что свод обвалится. Утром поклонился свежей могиле и пошел прочь вниз по горочке. Идти было не легко, но и не трудно. Просто голодно, хотелось пить и плакать. Я шел и все время думал про батюшку и матушку, которые оплакивают своего непутевого сыночка, а сыночек пока живой. Повезло сыночку, потому как в отряде его берегли и вперед не давали высовываться. И вот все померли, а я живой остался.

Куда идти я не знал, просто шел и шел, куда глаза глядят. К ночи вышел к какому-то селению. Очень обрадовался, когда увидел засеянные поля и дома. Домов было немного. Как я дотащился до самого крайнего, я и не помню. Просто дотащился и упал возле плетня. Последнее, что слышал, это лай собак, а потом старческий голос:

– А ну замолчь, Хват! Чё брешешь, чё там увидел?

Дедка Федул меня и спас. Выходил, выкормил, вылечил. Я долго потом шума сильного боялся и людей с ружьями тоже.

Тогда и узнал, что ноги привели меня на хутор Малобугульминский, который мы проезжали с обозом. Значит, находился я совсем недалеко от Бугульмы и от родного дома.

Дедке Федулу я сказал, что меня испугали военные, которые с кем-то воевали, а я попал как кур в ощип в их свалку. Я решил никому ничего не говорить про наш обоз, и как мы защищались в пещере. Только дедка Федул говорил, что я часто ночью кричу о том, как в меня кто-то стреляет, а я прячусь. Дедка меня очень жалел и ругался на тех, кому мирно не живется. По его рассказам, в Бугульме стоит много царицыных войск, и они часто куда-то выступают с пушками.

Когда мне стало немного лучше, мы с дедкой съездили в Бугульму, и я смог сходить в церковь и поблагодарить боженьку, что сохранил мне жизнь, не дал погибнуть в молодые годы.

Потом я сходил в трактир, где харчевались пришедшие по тракту обозы. Я хотел узнать про моего батюшку, потому как очень хотелось домой. От обозных я узнал, что трактир разрушили и пожгли мятежные войска. Про родителей мне сказали, что их уже нет, потому как батюшка не хотел давать трактир на разграбление. Тогда его подняли на вилы и носили на тех вилах вокруг дома, пока не испустил дух. И матушка начала кричать и ругаться на убивцев, так ее тоже прибили.

Я тогда опять заболел, потому как получилось, что сбежал из дома и примкнул к тем войскам, которые убили батюшку и матушку. Мне тогда казалось, что не сбеги я из дома, ничего плохого не случилось бы, и все осталось бы, как прежде, и батюшка сидел бы в своем углу за конторкой, а матушка за кухаркой присматривала бы, да масло сбивала. Я проклинал свою глупость и тех командиров, которые послали нас с обозом. Если бы мы не поехали с обозом Азата, то наверно все живы остались.

Дедка Федул меня снова к себе в избу привез, да за мной ухаживал, а потом назвал сыном, потому как моих родителей не стало. Так я и остался у него. А там и война крестьянская закончилась.

***

Мирошников аккуратно сложил листы и задумался. Все же действительно следовало ехать. Только очень много лет прошло, никаких следов того дядьки Федула и его названного сына уже не найдешь. Искать следы разрушенного трактира тоже бессмысленно.

Удивительно, но очередное послание пришло так скоро, хотя между предыдущими письмами проходило много времени. Почему-то казалось, что развязка близка.

Засунув письмо в карман шинели, Мирошников вернулся к делам, которые хотел завершить до отъезда.

Глава 20. Бугульма

Природа благоприятствовала поездке. Было тепло, солнечно, а молодая зелень радовала глаз.

К сожалению, несмотря на важное географическое положение Бугульмы,