Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

Ему показалось, или Кольцова слегка смутилась, услышав вопрос. Тем не менее, она снова завораживающе засмеялась и проговорила:

– Нет-нет, сударь. Меня просили о всемерной анонимности. Я вам не могу ничего сказать. Но если хотите, могу передать ваши слова благодарности и просьбу больше не беспокоиться, поскольку вы совершенно здоровы и можете сами выбирать, какие лакомства хотите отведать.

– Но хоть скажите, мужчина это или женщина?

– Константин Павлович, даже не уговаривайте меня. Мой рот на замке! – и мадам Кольцова прикрыла ладошкой ротик, демонстрируя, как крепко он закрыт.

– Кстати, я вас уведомляю, очень скоро у нас появится новинка. Я собираюсь начать делать восточное лакомство, называемое шербет. Я предприняла меры к закупке необходимых ингредиентов. Планирую делать шербет пока только с орехами и изюмом, хотя вариантов много. Вы не представляете, какое это лакомство!

Судя по тому, с каким рвением мадам принялась переводить разговор на другую тему, Мирошников понял, что она твердо намерена не отвечать на вопрос. Нехорошо ставить женщину в неловкую ситуацию, когда она ничем не может помочь и отчаянно сопротивляется нажиму. Поэтому Константин дождался легкой паузы в словесном потоке, поблагодарил за полученное гастрономическое удовольствие и откланялся, обещав приходить как можно чаще.

Наутро Мирошникова ждал сюрприз. На его имя пришло письмо «в собственные руки». Такую корреспонденцию канцелярия не вскрывала, поэтому ее просто принесли в кабинет и положили на стол. Письмо пролежало почти до обеда, поскольку никак не доходили руки. Только после обеда Константин распечатал конверт и только присвистнул от удивления.

В письме лежали аккуратно свернутые листы и вязанное, изрядно осыпавшееся, изображение грозди рябины. Растрепанное изделие Константин убрал в сторону и принялся за чтение.

***

Опус четвертый.      

До места добрались ночью. Проехали стороной мимо незнакомого хутора, который Азат назвал Малобугульминским, потом вскарабкались по горе куда-то высоко, потому что звезды казались совсем близко. Наш командир Азат все время просил продержаться еще немного, потому как скоро будет отдых. Завидев приметную рощицу деревьев, он радостно объявил, что ехать еще с полверсты, не больше. Если бы не он, я бы ни за что не нашел вход в пещеру, которая спряталась за колючим кустарником. Сам вход был загорожен двумя валунами. Пришлось поднапрячься, чтобы растащить валуны. Меня направили набрать сухих веток и сделать факелы.

Азат первым забрался в лаз, оттуда сразу выскочили какие-то зверюшки и летучие мыши. Видно, он их спугнул. Потом он вылез и заставил мужиков забраться в ту пещеру, а сам с другими мужиками принялся разгружать мешки и сундуки с подводы и передавать их в пещеру. Мужики в пещере должны были стаскивать все в одну кучу.

Когда все выгрузили, Азат сказал всем отдыхать, а сам отогнал подводу и лошадей подальше и бросил их там. Когда он вернулся, немного поели из того, что осталось, а потом потащили добро дальше по длинному лазу. Мы шли легко, в полный рост, только надо было нести факелы, потому как очень скоро свет от входа совсем стал невиден. Мы прошли несколько ответвлений от главного хода, но Азат туда не свернул, а сказал запомнить правильную дорогу.

Мужики роптали, что устали, а Азат только подгонял и обещал скорый отдых. Постепенно лаз становился все ниже и ниже, а когда мужики стали несогласно браниться, проход очень быстро расширился и мы вошли в небольшую круглую пещеру. Азат сказал, что здесь будем располагаться. Потом крикнул мне:

– Бессонка, подь со мной. Поможешь еще.

Мы с ним вернулись ко входу в пещеру, там постарались подкатить ближе большие камни, чтобы лаз не сразу бросался в глаза, потом Азат забрался в ямину и сказал мне забросать ее снаружи ветками, а потом залезть вовнутрь через малую щелку. Он сказал, как я самый маленький в команде, мне это проще сделать, чем другим.

Потом мы вернулись в круглую пещеру к мужикам. Там почти все уже спали, только раненые Андриашка и Талгатка не спали, а стонали, мучились от ран. Азат принялся копать яму у дальней стены, я ему помогал, копали долго. Земля оказалась мягкой, поэтому было довольно легко. Яма получилась большая, мы туда затолкали привезенные сундуки и мешки.

Некоторые узлы развязывались, а мешки рвались, тогда из них вываливались серебряная посуда, церковная утварь, какие-то красивые вещицы. Азат сказал ничего не спрашивать, а только работать. Потом Азат принялся копать другую яму, а я наверно уснул, потому что когда проснулся, привезенного добра уже не было, и ям было не видно. Видимо, Азату помогал кто-то из мужиков.

Мужики уже проснулись, а неутомимый Азат говорил быть готовыми биться, если нас найдут. На улице оказалось уже опять темно. При свете факелов мы устроили на входе место для стрельбы, приготовили боеприпас, какой остался. Старик-татарин Фазыл сказал, что останется на страже пока. Я лег рядом с ним, он сказал мне отдыхать.

Проснулся я от криков:

– Регулярные! Нашли нас окаянные! Готовсь, робяты. Знать, пришел наш остатний час.

Азат надрывался:

– Не боись, родимые! Не посрамим царя-батюшку. Не подведем командира нашего, славного Салавата Юлаева!

Что тут началось! Выстрелы, крики, пули попадали в стены, поднялась пыль, стало тяжело дышать, убили дядьку Фазыла, вместо него у лаза с ружьем стал кто-то другой. Но пуль у наших оставалось очень мало.

Потом регулярные подожгли кусты, которые росли у лаза в пещеру, к нам потянуло удушливым дымом. Почти все были ранены. Только Азат да я были целые. Он сказал, чтобы мужики стояли насмерть, сам схватил какой-то узел и бросился по проходу. Через некоторое время в глубине прохода раздался взрыв, на нас посыпался песок, и вскоре показался чумазый Азат.

Мужики кричали:

– Ты что, ирод! Взорвал никак проход? Там же Андриашка с Талгаткой раненые лежали!

А он только лыбился и кричал:

– Ничто, братцы! В атаку! Вперед! За царя-батюшку!

И сам выхватил сабельку и ринулся через дыру на улицу. Только он выскочил, как его пуля зацепила, и он упал, как подкошенный.

А я сидел в углу и не знал, куда деваться. Мне казалось невозможным выбраться. Я только шептал все молитвы, какие знал, а потом просил прощения у батюшки, что не послушался и удрал из дома. Сгину теперь, никто и не узнает. Даже сделать ничего не могу, потому как воевать уже нечем. Один маленький нож в рукаве – и