Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

а на самое теплое у жарко натопленного камина, потом сама подала ему заказ. Она уютно ворковала, расставляя посуду с едой на столе, и Мирошников дал себя увлечь пустым разговором, чтобы забыть досадные эмоции.

Поскольку обычное время обеда у служащих уже закончилось, в заведении почти никого не было. Получив в конце трапезы свою чашку кофе и десерт, Константин пригласил мадам присесть к нему за столик, и они приятно провели несколько минут, разговаривая о всякой всячине: о странностях погоды, о милых шалостях маленькой внучки хозяйки, о планах на эту весну расширить цветник перед входом в заведение.

Вернувшись после обеда в кабинет, Мирошников сформировал одно небольшое дело для передачи в суд и засобирался домой. Болела голова, а нос явно решил предательски отреагировать на сегодняшнюю непогоду. Все же зря он уже отказался от зимнего головного убора в пользу фуражки, и зимние теплые замшевые перчатки тоже не стоило менять на простые кожаные. И обувь сегодня оказалась слишком легкой.

Домой пришлось ехать на извозчике, обычный вечерний моцион казался утомительным. Клавдия, едва открыв ему дверь, бросилась на кухню, откуда раздавались соблазнительные запахи выпечки. Сбросив с себя шинель, Мирошников дотащился до спальни-кабинета и рухнул на кровать. Глаза закрылись, лишь только голова коснулась подушки.

Сквозь тяжелый сон Константин чувствовал, как Клавдия его раздевает, испуганно вереща про жар, про дохтура, которого надо звать, и про маменькин отвар. Услышав про отвар, Константин чуть было не очнулся и не закричал, что не потерпит маменькиных отваров. Крикнуть не получилось, горло резануло острой болью.

В следующий раз сознание чуть вернулось к Мирошникову, когда пришел доктор. Он строго разговаривал с Клавдией, которая уверяла, что все поняла и все сделает. Константин попыталась хотя бы поздороваться, но не смог даже поднять голову и сглотнуть слюну. Было ощущение тяжелого кружения, как после сильного удара. Доктор видимо почувствовал, что больной очнулся, и начал ему рассказывать о лечении, но тому было уже не до него.

***

Кошмарный сон Мирошникова.

Очутиться в Атамановке одному и ночью оказалось очень страшно.

Из кромешной тьмы выглядывали страшные лица, которые корчили гримасы, хрипло хохотали, рычали и улюлюкали. Потом появились громадные львы, они хотели разорвать рыжего кота Вольтера. Константин пытался спасти кота, тянул к нему руки и старался кричать на львов, но горло стягивало жаркой острой болью. Вольтер извернулся и прыгнул навстречу Константину, но промахнулся и оцарапал ему горло. Откуда-то справа вынырнул старичок библиотекарь, он кричал, что раз этого в книге не было, значит, это неправда.

Потом где-то раздался женский крик, и Константин увидел, как страшные разбойники утаскивают Машу и Рахель в черные норы, а они цепляются друг за друга и смотрят на него, ожидая спасения. Надо было быстро принять решение, как их спасать. Константин видел свои руки, которые тянулись к девушкам, но вдруг руки и ноги оказались спутанными цепями, и он никак не мог приблизиться к несчастным пленницам, а те плакали и кричали, что он их последняя надежда.

Потом внезапно появился Иван Сыч, который с гомерическим хохотом объявил, что это он изрезал накидку с рябинками, и теперь девушки должны связать такую же. Он выхватил несчастных из рук разбойников и с криком «я ваш спаситель и ваш хозяин» исчез в черной дыре. В ту же дыру с криком «любимая Рахель, я иду» прыгнул несчастный парень Фадей Коняхин, неуклюже размахивая ржавой саблей.

Эта сценка с девушками прокручивалась перед Константином много раз, и он много раз пытался ухватить Машу за руку, но она все равно исчезала в черной яме, увлекаемая Иваном Сычем. И каждый раз отважный Фадей бросался следом за Рахель. Константин переживал жуткий стыд за то, что простой парень Фадей находит в себе силы и мужество броситься за любимой, а он не может.

Со всех сторон наступали жуткие львы, страшные разбойники, рогатые черные красноглазые существа, которые выли, кричали и все как один хотели его растерзать. Голос Бронислава Бенедиктовича пронзительно доказывал, что это все сказки, жутких существ придумали путешественники. Вдали слышался крик Маши, а Константин был вынужден сражаться со сворой нечисти. И даже голос отказывал, он не мог ничего крикнуть Маше в ответ. Колючая проволока впивалась в горло и приносила невыносимые страдания. Константин видел льющуюся повсюду кровь и знал, что это его кровь.

Все страшные крики перекрыл противный женский вопль:

– Женить мерзавца! Ишь чего вздумал – холостым да счастливым ходить! Какие-такие еще Маши? Я не одобряла никакую Машу!

***

Пробуждение случилось поздней ночью. Константин с трудом открыл глаза и увидел свою комнату, погруженную во мрак. Фитиль лампы был вывернут на минимум. Рядом с кроватью в кресле дремала пожилая женщина в платье сестры милосердия. Она живо среагировала на скрипнувшую кровать, вскочила и радостно заговорила:

– Сударь, вы очнулись! А я говорила доктору, что кризис уже миновал и дело скоро пойдет на лад. Как вы себя чувствуете?

Мирошников с трудом ответил:

– Тяжело. Я был болен?

– Да, сударь, почти три дня. Мы с сестрой Параскевой с вами по очереди находились, она сейчас отдыхает. А я сестра Виринея. Давайте глотните теплой водички, а потом полезные отвары попьем и пилюли примем. Пока вы были не в себе, очень трудно было вас поить лекарствами. Но сейчас уже самое трудное позади, вы очнулись, это очень хорошо. И жара такого нет.

Сестра Виринея ласково говорила и одновременно поправляла постель, подавала питье, отирала пот и приглаживала разлохмаченные волосы.

Дверь отворилась и в комнату ворвалась простоволосая Клавдия в ночной рубахе и накинутой на плечи шали:

– Киститин Палыч! Очнулся хозяин! Ой, я такая радая, такая радая! Спужал, батюшка, что ж ты так-то! И как начал чой-то кричать, да ручками махать. Ох, страху-то я натерпелась! Хотела напоить тебя отварчиками моей маменьки, а ты ну как воевать принялся! А потом чую, ты вроде как печка на кухне горячий стал. Пришлось соседского Степку просить за дохтуром бежать.

Константин чувствовал, что он счастлив. Докучливая болтовня Клавдии была родная и любимая, жуткие картины сражений с чудовищами оказались следствием жара, вода приятно холодила слегка саднившее горло. И Маша и Рахель никуда не исчезали. Жизнь казалась превосходной.

Клавдия продолжала свой рассказ:

– Дохтур канешна всегда шуткует, но пришлось терпеть. Это ить как полагается: мужик шуткует, а баба терпит. Обещал в каталажку засадить, раз хозяина от хвори не уберегла, а потом сестер прислал. Сказал, что раз я в каталажке буду, то они за тобой, батюшка,