По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

ПОХОРОННОЕ ДѢЛО

М.Д.БАГРОВЪ

Под надписью была изображена могила с крестом, над ней склонившийся ангел.

— Ну, вот мы и дома, — сказал Модест Донатович, открывая дверь в магазин и с явным удовольствием прислушиваясь к звону подвешенного к двери колокольчика. С порога он пробежал взглядом по стоявшим тесными рядами гробам и, сразу как-то перекосившись, заорал на бросившегося к нему навстречу приказчика:

— Скотина! Так нисколько и не продали!

— Что вы, Модест Донатович, — забормотал тот, — три гроба продали да столько же наборов к ним. Лето еще сейчас, не сезон. С осени пошибче помирать начнут...

— С осени! — зло крикнул хозяин. — С осени... Старания нет, вот что!

Смутно было на душе у Артемки и от этого дикого разговора хозяина с приказчиком, и от выставленных в магазине гробов. Если бы Артемка знал, кто такой его хозяин, не пошел бы он к нему работать, а умолял бы монаха Ферапонта, чтобы тот оставил его в монастырском саду.

Модест Донатович был не просто прижимистый и расчетливый хозяин, а настоящий хищник, безжалостный к людям, жадный до денег. До Артемки у него работал такой же паренек. Как-то мальчик варил столярный клей и нечаянно пролил немного на раскаленную плиту. Модест Донатович избил его до полусмерти и выгнал из мастерской, не уплатив ни гроша за проработанное время.

Только одного человека боялся хозяин — жену Аксинью. Она была у него третья по счету. Двух он забил до смерти, а вот Аксинья взяла над ним власть. Вдвое моложе его, красивая, статная, крепкая, она не кричала на мужа. Бывало, только взглянет своими зелеными, чуть прищуренными глазами, и Модест Донатович сразу сникнет. Властная, она сумела прибрать хозяйство к рукам, и Багров при ней пикнуть не смел.

Для Багрова не было тайной, что Аксинья давно предпочитает ему столяра Тихона, статного красавца, но он смотрел на это сквозь пальцы, памятуя о той непонятной смерти, которая пришла к мужу Мелитины. Уволить же Тихона он не мог, — столяр был отличным работником, а когда однажды зашла об этом речь, Аксинья, прищурив по обыкновению глаза, со злобой сказала: «Что, старенький тараканище? Без меня остаться захотел?».

Багров смирился. И вот с тех пор работники мастерской стали звать Багрова Таракан. Его люто ненавидели, и только страх оказаться за воротами сдерживал всех, а то неизвестно, чем бы кончилась эта ненависть. Только двое относились к Таракану равнодушно: столяр Алексей — тихий и безответный деревенский парень — да Софрон — тоже столяр, алкоголик с восковым лицом и красными веками. Софрон был тихий, неразговорчивый даже во время запоя. Пил он часто и помногу, пропивая все, что было за душой, и потому был у Багрова в неоплатном долгу. Пил он как-то особенно: сороковку выливал в миску, крошил туда хлеб и, черпая ложкой огненную жидкость, закусывал непомерно мятым соленым огурцом.

Артемка в мастерской держался настороженно. Багров уловил это состояние, и уже на следующее утро мальчик проснулся от резкого удара по плечу.

— Вставай, живо! — скрипел голос хозяина.

Артемка лихорадочно натянул штаны, рубаху.

— Значит, так, сопляк, — сказал ему Таракан, — чтобы до шести утра был заварен клей и все прибрано. Разбудишь Тихона, он тебе все покажет. Клеянки нальешь и разнесешь по верстакам. Куда пошлют, побежишь, но за водкой для мастеров не бегай, смотри у меня! Уши оторву, ежели узнаю, что за водкой бегаешь. Материал, доски поднеси, как только скажут. Беспрекословно. В мастерской приборка — тоже твое дело. И в лавке, когда надо будет, посидишь. И чтоб слушаться. Самовольства — ни-ни-ни, не потерплю! А то...

Хозяин потянулся к Артемкиным волосам, но тот ловко увернулся.

— Ишь ты, — сказал хозяин, — верткий какой! Ты от хозяина не бегай! Хозяин побьет, ты ему руку целуй за науку! Ты у меня смотри...

Произнеся эту неопределенную угрозу, хозяин счел разговор законченным, все выясненным и, кряхтя и позевывая, ушел за перегородку. А Артемка пошел будить Тихона.

Тихон долго не просыпался, наконец, открыв осоловевшие глаза, пробурчал:

— А, вставать, значит. Ну, ладно! Тараканище, значит, уже на месте.

Обучая Артемку заваривать клей, Тихон расспрашивал его, откуда он, как попался на глаза Таракану.

— Ты его не очень-то бойся, Таракана, — поучал Тихон Артемку. — Он, ежели ты его забоишься, с тебя три шкуры спустит и до четвертой добираться будет. Он на смирных воду возит.

— А я не смирный, — сказал Артемка.

— Не смирный? — как-то даже весело переспросил Тихон и, совершенно неожиданно для Артемки, сказал: — Ничего, если много бить будут и часто, будешь смирным.

— А вы как, дядя Тихон? — спросил Артемка.

Тихон усмехнулся.

— А вот так — я с теми, кто бьет, а не с теми, кого бьют. Наука нехитрая. Одних бьют, а другие сами бьют. Вот я и не хочу быть битым. Сам бить буду. Понял?

— Понял, — грустно сказал Артемка. — Уж это-то понять можно.

Артемка рассказал Тихону о том, как он попал к Багрову. Тихон ему нравился. В Тихоне одновременно было и что-то душевное, ласковое и вместе с тем злобное, грубое, пожалуй, даже отталкивающее. И мальчику не хотелось рассказывать о себе больше того, что могли узнать от хозяина. Поэтому он ничего не рассказал о своем отце.

— А ты вот что... Ежели тебя хозяин забижать будет, так мне скажи.

— А что вы ему сделать-то можете, дядя?..

Тихон хмурил густые черные брови и хмыкал.

— Это уже мое дело. Только по пустяку не бегай, не жалобись, не люблю я, когда по пустяку.

В первый день Артемка сбился с ног. Присесть было некогда. Словно угорелый, он носился из мастерской в конюшню, оттуда в магазин, где на высоком стуле восседал сам гробовщик, потом опять в мастерскую, в сарай за досками.

Перед обедом в мастерской снова появился Таракан. Тихон успел шепнуть Артемке: «Представление начинается. Смотри. Каждый день так».

Гробовщик вошел, заранее предвкушая удовольствие от предстоящего разговора. Уткнув сухонькие кулачки в бока, он подошел к Софрону и проскрипел:

— Так-так-с... А когда ж это ты, почтеннейший, должок мне отдашь? После дождичка в четверг или на турецкую пасху?

Софрон, оторвавшись от работы, растерянно глядел на хозяина и, топыря пальцы, словно считая дни,