Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Однако в проводимой им стратегии таилась и другая, личная уверенность в том, что Франко на самом деле ничем не отличался от старых генералов XIX века, которые так же любили государственные перевороты, как и не были способны управлять ими политически. Если соглашение не будет достигнуто, то, учитывая тот факт, что генералиссимус был не более чем простой пешкой на доске международной игры фашистских держав и по их команде в любой момент мог к ним примкнуть, «мы просто скатились бы к военной и церковной диктатуре традиционного испанского образца. Сколько бы лозунгов ни было провозглашено и сколько бы громких слов ни было сказано»[25].

Несмотря на все кровавые доказательства против, которые накапливались с лета 1936 года, когда эта «акция» по «захвату власти», которая уже считалась «в высшей степени жестокой»[26], закончилась яростной чисткой, Асанья был не единственным, кто все еще придерживался этого мнения. Его разделяли некоторые старые либеральные учителя в изгнании и бывшие сотрудники Региональной лиги (Lliga Regionalista) Франсеска Камбо, которые грешили классическим интеллектуальным смешением реальности и ожидания. Такие личности, как Рамон Перес де Айала, Хосе Ортега-и-Гассет и Рамон Менендес Пидаль, были уверены, что грядет «умиротворяющая диктатура», новый режим Примо де Риверы, к которому они также рассчитывали адаптироваться с учетом его публичных исправлений, пропагандистского сотрудничества и храбрости сына[27]. Секретарь Института каталонских исследований Жозеп Пижоан сразу после объявления о взятии Барселоны также питал надежду на то, что начнется этап «примирения и восстановления», как в Америке после гражданской войны. В этих кругах только те, кто получил какой-либо прямой сигнал от окружения Франко, такие как Грегорио Мараньон, понимали, что вариант комиссарской диктатуры остался в прошлом и «теперь нас никто не будет слушать», поэтому лучше вести себя в высшей степени осторожно[28].

Еще более удивительным, несомненно, является то, что сходное отношение было распространено и среди многих профессиональных военных и деятелей политического класса республиканской зоны. Среди последних был даже председатель Учредительных кортесов, харизматичный социалистический лидер Хулиан Бестейро. Неслучайно Асанья выбрал его в мае 1937 года в качестве официального представителя для участия в церемонии коронации короля Георга VI, которую он расценивал как идеальный повод незаметно продвинуть планы посредничества, не получившие ни малейшего интереса со стороны британского правительства. Несмотря ни на что, эти круги по-прежнему были убеждены в том, что патриотизм и армейские ценности объединяют враждующие стороны за пределами окопов; росло ощущение, что, как с горечью писал Макс Ауб в «Кампо-дель-Моро», «коммунисты – единственное серьезное препятствие […] военные могут заключить мир с Франко». Как хорошо известно, после отставки президента Асаньи в феврале 1939 года и полковник Сигисмундо Касадо, и сам Бестейро спровоцировали переворот против правительства Негрина и формирование так называемого Национального совета обороны. Под председательством генерала Миахи члены Совета надеялись на честную капитуляцию без преследований или репрессий в отношении комбатантов с надлежащим попечением о вдовах и сиротах, оставшихся после войны, что в итоге снова принесло бы некое удачное решение вроде «Объятия Вергары»[29].

Однако ничего похожего не случилось. То, что приготовили для них националисты, куда больше походило на «расстрел Торрихоса и его спутников», чем на какую-либо форму примирения. Во-первых, потому, что франкистский режим был принципиально иным явлением. Он не был ни классической военной диктатурой, призванной быть переходным периодом в политической жизни страны, ни диктатурой исключительно церковной, хотя католическая церковь играла фундаментальную роль, в то время как лозунги действительно могли быть всего лишь словесной интерпретацией, которая сегодня вызывает смесь недоверия и смущения, но при этом мы не должны забывать, что многие принимали их за чистую монету и заставляли других относиться к ним с той же серьезностью. Во-вторых, характер новой диктатуры был таков, что, согласно франкистской логике, побежденные не заслуживали даже статуса соотечественников. Наоборот, они представляли собой анти-Испанию: красные на службе у Москвы; либералы, увлеченные всем иностранным; сепаратисты, посягающие на единство родины, и, о чем часто забывают, военное командование и сотрудники сил и служб безопасности, сохранявшие верность Республике. Считавшиеся дважды предателями, некоторые из них, такие как генералы Хосе Арангурен Рольдан, Торибио Мартинес Кабрера и Антонио Эскобар Уэрта, стали любимыми игрушками сразу после войны[30].

Не будучи уничтоженными физически, они тем не менее были исключены из национального сообщества, созданного диктатурой. К процессу его строительства могли вернуться лишь те, кто продемонстрировал или вынужден был продемонстрировать твердое намерение исправиться, подтвержденное целым рядом механизмов перевоспитания и искупления «прошлых ошибок». Для осуществления репрессий и сортировки, которая идеально отражает глобальную одержимость государств межвоенного периода идентификацией, маркировкой и чисткой своего населения[31], франкистский режим располагал хорошо отлаженным за период трехлетнего конфликта механизмом и достаточными людскими и финансовыми ресурсами. Как говорил дон Луис своему сыну в фильме «Велосипеды на лето» (1984): «Наступил не мир, Луисито: наступила победа»[32].

Поведать о репрессиях

Первым в этом убедился сам Хулиан Бестейро. В отличие от остальных членов Совета обороны – за исключением Рафаэля Санчеса Герры – и несмотря на многочисленные полученные им предложения, Бестейро решил не покидать Мадрид, готовый претерпеть судьбу, ожидающую его жителей, а также рассчитывая на относительную безопасность, которую обеспечивали его преклонный возраст и тот факт, что он не участвовал в революционных репрессиях и пользовался поддержкой видных пятиколонников. В среднесрочной перспективе он даже питал надежды – еще одно воспоминание о корпоративизме режима Примо де Риверы – политически возродить Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores, ВСТ). Конечно, это не имело ничего общего с планами оккупационной армии, которая, арестовав его 28 марта в его кабинете в Министерстве финансов, возбудила против него дело № 1 в порядке упрощенного производства, как единственного лидера республиканцев, которого им удалось поймать. Учитывая его статус университетского профессора, дело поручили одному из его бывших учеников, прокурору Фелипе Аседо Колунге, который вопреки всякой логике счел обвинение в «пособничестве военному восстанию», выдвинутое следственными судьями военного трибунала, недостаточным. В качестве парадокса франкистского правосудия миссия Бестейро в Великобритании истолковала его поведение как однозначную «приверженность военному восстанию», что усугублялось еще и его образцовой семейной жизнью, которая способствовала тому, что революционеры приобрели налет респектабельности, а потому Аседо считал целесообразным требовать высшую меру[33]. С учетом последствий на международном уровне, поскольку процесс вызывал большой интерес[34], Бестейро в итоге был приговорен к «пожизненному заключению, замененному тридцатилетним тюремным сроком», обрекшим его на скитания по многочисленным пенитенциарным учреждениям, часть которых были специально подготовлены режимом, поскольку тюрьмы были переполнены и система находилась под угрозой краха[35].

Так, после печально известных мадридских тюрем в Порлиере и на Пасео-дель-Сисне