Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

и горячая ванна, и готовая еда в „Макдоналдсе“… Особенно Семену. Он же инвалид?! Лежал бы на диване, смотрел бы телевизор, попивая пивко?» Но было в этой картине что-то такое, что заставляло дрогнуть молодое Вовкино сердце, что по дороге в тайгу заставляло его петь. И было это знакомым, узнаваемо-родным с самого детства. С того момента, когда он стал ощущать себя. И это было с ним всегда. Даже когда он был далеко в городе, оно, это чувство, было с ним. Пусть в подсознании. Пусть где-то в глубинах его памяти. И это чувство — Вовка даже и не мог назвать, что это было за чувство, — но это была любовь. Любовь к тайге, любовь к Большому хребту, любовь к этим людям. Может быть, некрасивым, заросшим щетиной, одетым в стеганые штаны, телогрейки, пахнущим табаком, костром, потом, но родным. И Вовка, несмотря на предстоящее, почувствовал в душе умиротворение, покой. Он почувствовал себя дома, среди родных ему людей, которые надежны, как никто в этом мире, которые, не спросясь, молча отдадут свою жизнь за него. И он, Вовка, понял, что и он готов отдать свою жизнь за них. И за весь этот окружающий его таежный мир.

Утром, доев вчерашнюю кашу и напившись чаю, они вышли из избушки. Впереди, показывая и прокладывая путь, покатил Семен. За ним шел Вовка, потом Лама. Лукич шел последним. В этих местах он бывал всего несколько раз за все время охоты на Большом хребте. Это был участок Семена. Он был относительно ровным, как может быть ровным склон Большого хребта: не было глубоких логов, за исключением Сухого лога, который был естественной границей участка Семена. За Сухим логом в былые времена до самого горизонта простиралась тайга. Росла она на пологих горах, была удобна для лесоразработок — легко валить лес, вывозить его. Но леспромхоз располагался в тридцати километрах от Сухого лога, лес валили в других направлениях, ближе к шоссейной дороге, которая рассекала соседний район пополам.

К полудню вышли на скалу, откуда как на ладони просматривалась местность за Сухим логом. Было все понятно и невооруженным взглядом. Прозрачный солнечный ноябрьский день установился на несколько коротких часов. И все просматривалось на многие десятки километров. Но Лукич поднес к глазам бинокль. И не узнал это место. До самого горизонта, где раньше стояла вековая кедрово-лиственничная тайга, простиралась заснеженная пустыня, на которой, как после страшной войны, дымились дальние костры, двигались бульдозеры, лесовозы, копошились люди, а посредине стояла жуткая многосотметровая стена, сложенная из бревен.

— Теперь понятно, откуда у меня в низине появился соболёк… Да и волк тоже с этих мест, — сказал задумчиво Лукич.

— Дай гляну, — сказал Лама.

Лукич снял висевший на шее бинокль, передал Ламе. Тот стал смотреть в бинокль, губы его беззвучно шевелились. Потом взял бинокль Вовка. Он долго рассматривал удручающую картину.

— Торба. Это его джип. Таких в городе один-два. А здесь и подавно. Это он, — Вовка отдал бинокль отцу.

Лукич опять стал смотреть в бинокль.

Огромный гусеничный бульдозер медленно начал двигаться в сторону Сухого лога, прокладывая дорогу в глубоком снегу. За ним двинулся трехосный «Урал» с большим тентованным кузовом. А вслед за ним покатил джип.

— Ну, пойдем встречать гостей, — сказал Лукич. — Семен, веди нас к Сухому логу. Вот только кобелей бы попридержать, чтоб нас не выдали.

Лукич посмотрел на сына.

— Ты жениться не передумал?

— Нет, — ответил Вовка, не понимая, к чему клонит отец.

— Если сын родится — назови его в честь деда. Лукой. — Лукич помолчал, посмотрел в сторону Сухого лога. — Вовка, ты сейчас вернешься в избушку, с Гришкой поедете в деревню, оттуда в сторону райцентра, поднимитесь на перевал — помнишь, откуда телефон берет. И звони брату.

— Я ему звонил, когда матери операцию сделали. Он не отвечал.

— Звони, пока не дозвонишься… Расскажи, что у нас тут происходит. Понял? — строго спросил Лукич.

— Понял. Только чем он поможет?

— Твое дело дозвониться, — отрезал Лукич. — Не трать время. Иди прямо сейчас.

Когда Вовка ушел, Лукич отпустил с поводка Самура. Самур метнулся по следам вслед за Вовкой, но вскоре вернулся к Лукичу, сел на снег перед хозяином, не понимая, что происходит. Лама и Семен тоже отпустили с поводков собак.

Лукич посмотрел на друзей, сказал:

— Скоро начнет темнеть, пора начинать. Ты, Лама, поднимись повыше по склону. Метров на двадцать. А ты, Семен, спустись ниже. Замаскируйтесь и ждите, как на солонцах… Я один раз стрельну. Предупрежу, что мы здесь. Если они там не совсем обезумели, то не полезут сюда. Ну все, — закончил Лукич и стал смотреть в бинокль.

За Сухим логом, на очищенной от снега площадке, китайские рабочие поставили большой брезентовый шатер, внутри установили большую железную печь, затопили ее, стали сгружать с «Урала» разборную мебель: стол, стулья, кровати, матрацы. Разгрузкой руководил Торба. В руке у него была бутылка виски, которую он периодически прикладывал горлышком к губам. До него от Лукича было метров пятьсот. Лукич убрал от глаз бинокль, выпустил его из рук. Бинокль повис на кожаном ремешке. Лукич взял карабин, посмотрел в оптический прицел. В крестик прицела попал выпуклый лоб Торбы, потом его сломанный нос, потом бутылка с желтой жидкостью. Лукич нажал на спусковой крючок. Бутылка в руках Торбы от попадания пули крупного калибра разлетелась на осколки. В руке у него осталось только горлышко. Торба в оцепенении стоял несколько секунд, потом бросил горлышко от бутылки, выхватил из-под мышки пистолет, начал стрелять в сторону Лукича. Потом метнулся к джипу, вытащил из него охотничий карабин, лихорадочно стал заряжать его.

Китайские рабочие громко заговорили между собой на китайском, показывая руками на склон Большого хребта. Потом один из них сел за руль «Урала», завел его, стал разворачиваться. Торба с карабином наперевес преградил путь автомобилю.

— Стоять! — кричал он.

Лукич не мог, конечно, услышать, что кричат непрошеные гости, но по жестам и так было все понятно.

Потом Торба бросился к своему джипу, достал большой, похожий на толстый черный брусок, спутниковый телефон, начал что-то в него кричать.

— Жалуется своему другу прокурору, — с легким презрением произнес сам себе Лукич.

Дело было сделано. Теперь надо было ждать. Лукич бережно положил карабин на ствол упавшего дерева, стал смотреть в бинокль.

Стемнело. Лукич опустил бинокль. Прислушался. Стояла обычная таежная тишина. Не было слышно ни далекого урчания «Урала», ни дизельного генератора, который Торба распорядился пока не включать. Лукич опять посмотрел в бинокль. Огней тоже видно не было. Казалось, в мире наступило умиротворение.