Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

непросвещенные сыны природы не думали вовсе о преступлении, убивая обидевшего их или же просто обладавшего большими богатствами человека. В первом случае они считали смерть своего врага вполне справедливым, заслуженным наказанием; в последнем, как бедуины, за необходимость, сопряженную с грабежом и, по их мнению, легко оправдываемую. Обмануть кого-нибудь им не кажется грехом, а скорее победой их умственного превосходства над ограниченностью другого. Турки трудятся над искоренением одного за другим этих их основных воззрений, но дело идет очень медленно.

Особого кодекса мусульмане еще и теперь не имеют: Коран для них один вмещает все. Он учит отличать добро от зла, определяет наказание за преступление и содержит законы, по которым полководец Мохаммед управлял своим войском и приверженцами. К сожалению, эта превосходная книга у суданцев распространена до сих пор еще очень мало; во всем их большом отечестве существует одна только мечеть (в Хартуме), и они только по преданию знают главнейшие формулы своей религии. Они мусульмане по имени, но не знают и не понимают законов ислама. Исполняя некоторые его обряды, они думают, что делают достаточно. Суданцы подтверждают нам, что нравственность может возникать и развиваться только при образовании, то есть ту же самую истину, которую история доказывает сотнями аргументов.

Я попытаюсь еще раз взять суданца под защиту, приписывая большинство его грехов влиянию климата. Невозможно отрицать, что последнее столь же существенно участвует в образовании духа, как и тела. Даже пришелец из других стран не может устоять против влияния нового для него климата.

Кто когда-нибудь жил в жарких странах, тот знает, как легко там даже прилежный европеец становится ленивым. Тропический зной, который, по моим наблюдениям, доходил в Хартуме при электрическом ветре или самуме до +40° R в тени, действует расслабляющим образом на тело, обессиливает его постоянным и обильным выделением накожной испарины и делает его неспособным к продолжительной работе. Если дух пришельца неэнергичен и неспособен поддерживать равновесия своим господством над телом, то нерадение переходит в постоянную лень и уничтожает и дух и тело. Как неотразимое последствие является распущенность во всем; тело дрябнет и легко становится жертвою лихорадки и других болезней. Истину этого подтверждает нам жизнь и смерть многих европейцев в жарких странах. Сильная умственная деятельность всего необходимее под тропиками: она поддерживает жизнь; без нее человек становится до того нерадив и ленив, что наконец чуждается всякого движения, ограничивает все свои помыслы удобствами прохладного своего жилища и тем вернее идет навстречу гибели.

Европеец знает действие жаркого климата, знает также следствия изнеженности своего тела; а все-таки он редко избегает и того и другого. Насколько же труднее достигнуть этого для суданца! Он судит о своей распущенности совершенно иначе, чем европеец, и не подозревает, что она может сократить его жизнь. Его лень обусловлена обстановкой; действительно, работать случается ему только тогда, когда нужно добыть средства к жизни себе и своему семейству. Но ему так мало нужно и его родина одарена таким плодородием и производительной силой, что это малое дается ему без труда. Зачем же утруждать себя работой, зачем делать что-нибудь, когда и религия не требует от него деятельности? Она дозволяет ему наслаждаться жизнью по своему образу и усмотрению, она говорит ему: «Аллах — керим», бог милостив и хочет, чтобы вам было легко. Когда кто-нибудь умирает вследствие своей распущенности, она утешает его словами: «Мактуб аалейху мин аанд раббина субхаане вутаале» (Так ему было предопределено [написано] великим и всемогущим Богом). Поэтому он и живет беззаботно изо дня в день.

Днем суданский туземец работает крайне мало; он лежит в своем жилище на мягком анкаребе и вкушает покой. С заходом солнца начинается настоящая жизнь, но жизнь не труда, а наслаждения. Приятно вытягивая свои члены, почти раздетый, он черпает тыквенной чашкой свой любимый напиток из большой бурмы, наполненной меризой; а если еще его чашку подает ему красивая женщина, то кейф[96] его достигает высшего предела; опьяненный любовью и меризой, он проводит полночи со своею бурма и своею красавицей. Что ему за дело тогда до звезд, сияющих в светлую тропическую ночь, до Аллаха с его пророками, до работы и до своего хозяина! Он живет для себя, для женщины и для меризы. «Аллах керим!» — он прощает грешника. А когда смерть постучит в его двери, то кающемуся стоит только произнести свой символ: «Ля иль лаха иль аллах, Мохаммед расуль аллах», чтобы открылись для него двери рая и объятия встречающих его там смуглых гурий. Настолько — думает он — хватит веку.

Сладострастие и легкомыслие вообще распространены в Судане не только между одними мужчинами, но и между женщинами. Их супружеская верность оставляет желать многого. Хассание пользуются славой, что их женщины самые красивые, но и самые сластолюбивые вместе с тем, так что они заключают совершенно особые брачные контракты, называемые: «Дильтейн ву дильт» (две трети и одна треть). Женщины обязуются в течение каждых двух суток быть послушными своим мужьям во всем и осчастливливать их своею любовью, но выговаривают себе на третьи сутки, без ослабления прав мужа, право следовать своему произволу и удовлетворять свои влечения по собственному выбору. По некоторым «дильтейн вудильт» женщины выговаривают себе даже два дня кейфа; такие контракты нередки, и оба супруга живут чрезвычайно мирно между собою на этих условиях, хотя другие арабы и нубийцы смеются над ними. Однако же иной повеса, которого природа, кроме черных сверкающих глаз, наделила еще и другими физическими преимуществами, ищет и находит счастье любви в объятиях этих светло-бронзовых красавиц; он ходит по палаткам хассание и покупает себе «золото любви» за несколько пиастров. Говорят, совершенно справедливо, что мужья этих легко отдающих свои ласки женщин (идеальное красивое тело которых может привлекать взоры даже белого человека) уходят без церемонии из дому, когда около дома похаживает другой, с намерением отыскать доступ к их супруге. Турок наказал бы смертью за подобную попытку; хассание сам уступает дорогу.

Такая же распущенность замечается и при других обстоятельствах. Мусульмане совершают религиозный обряд, называемый сикр[97]. Сикр совершается также и в Египте и считается весьма богоугодным делом. В нем принимают участие высшие и низшие; знатные мусульмане берут издержки на свой счет. Ни при одном религиозном обряде фанатизм не выказывается в столь страшном виде, как в сикре. Вокруг духовного лица (факие) или монаха (дервиш), читающего громко молитвы или выдержки из Корана, собирается круг мужчин всякого звания, которые, кивая головой и с коленопреклонениями, повторяют непрестанно имя Бога или