Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

лаха иль Аллах!», больной или умирающий должен отвечать на это: «Ву Мохаммед расуль Аллах!» Если он исполняет это, то все присутствовавшие при последнем его дыхании убеждены, что он умер добрым мусульманином. Как только умершему закрыли глаза, родственницы его тотчас же оповещают об этом всему соседству отчаянным криком «ульульуль». Жена покойника мечется как бесноватая. Она бегает по всем близлежащим улицам, схватывает свернутый свой фердах, выделывает им над головой самые странные движения и в знак глубочайшего горя посыпает голову пеплом и песком. При смерти женщин церемоний бывает меньше: подруги или родственницы, правда, ревут тоже, но не выражают такой печали, как при смерти мужчины. Вероятно, это происходит оттого, что мусульмане еще не совсем ясно порешили: что делается с женщинами после их смерти.

На жалобный крик сбегаются соседи во двор умершего и начинают свои надгробные завывания; они жалобно вопят и кричат, упиваясь при этом меризой елико возможно. Тем временем покойника омывают и заворачивают в кеффн. Это кусок чистой хлопчатобумажной ткани, который даже бедняки покупают или выпрашивают для своих мертвецов, причем они могут быть уверены в щедрости своих единоверцев. Если больной умер утром, его хоронят в тот же день; если же он умер вечером или ночью, то утром на следующий день.

Надгробные вопли продолжаются до того мгновения, когда труп опустят в могилу; поэтому в последнем случае они слышатся всю ночь напролет. Иногда отрывистые удары барабана сопровождают плач и придают этому отвратительному для нас ансамблю праздничный оттенок. Каждый приходящий старается особенно утешить скорбящего, он разговаривает и воет с ним. Затем ударяют успокоительно по плечу друг друга и оба плачут на шее один у другого.

Даже когда покойник давно уже похоронен, обычай обязывает каждого, кто еще не выказывал сожаления перед родственниками, начинать жалобную песнь. Последнюю, разумеется, прерывают часто совершенно посторонними речами: «Да утешит тебя Господь, брат мой!» «Хаза мактуль мин аанд раббина» (это Божье послание), «Его дни кончены, Господь его помиловал („Аллах архамту“), не плачь!», «Но скажи же мне, брат мой, неужели ты в самом деле не хочешь продать мне своего верблюжонка! Я уже предлагал тебе за него триста пиастров!», «Нет, брат мой, этого слишком мало. Ах, брат мой, а мой бедный усопший отец!» И оба снова принимаются выть, и первый говорит снова: «Да утешит тебя Бог, брат мой, не плачь больше! Мафиш фанда мин шан эль мухт абаденн (смерти не избежишь), хали рахсак таиб (подыми голову)» — и т. д.

Подобные речи можно слышать при каждом смертном случае. При этом все присутствующие настраивают на печальный лад свои лица, всхлипывают и воют, сожалеют и вытирают рукой глаза, хотя на них нет ни слезинки. Для нас, европейцев, есть нечто отвратительное в этом оплакивании покойников; мы не можем освободиться от неприятного впечатления, которое производит на нас это предписываемое обычаями ломание.

Погребение происходит всецело по мусульманским обычаям и законам. В песчаной степи, на некотором отдалении от жилищ, роют яму глубиной всего от трех до четырех футов и обыкновенно на возвышенных местах. Завернутый в кеффн труп приносят на кладбище на анакаребе и в сопровождении большого числа поющих мужчин и вопящих или воющих женщин; там кладут его в могилу таким образом, чтобы ноги находились в направлении к Мекке, куда должно смотреть лицо покойника. Гроба здесь не знают; труп кладется прямо в землю, но покрывается в виде крыши кирпичами, которые приносятся сопровождающими шествие. Тогда могилу засыпают, уравнивают на ней землю и обкладывают рядом белых кремней. После смерти у суданцев не существует сословных различий. Умерший на виселице погребается точно так же, как богатый купец или шейх. Ни одно правительство не следует здесь господствовавшему прежде в Европе дурному обычаю лишать погребения тела казненных. Здесь убивают преступника, но не лишают его чести погребения. Повешенного родственники скоро снимают с виселицы, омывают, как всякого покойника, заворачивают в саван, несут на кладбище и предают земле с молитвами, которые читает факие. Со смертью казненного оканчивается его бесчестие.

Если мы вникнем далее в обыденную жизнь суданцев, то найдем и в ней много замечательных обычаев. Я упомяну прежде всего их манеру приветствовать знакомых. Они при поклоне делают еще больше церемоний и комплиментов, чем египтяне. Сперва они подают друг другу руки и прижимают их к губам, то есть каждый целует собственную ладонь и подает ее другому обратно. Фразы «Салямат, таибин, салямат сейак, кейф халяк? (Привет тебе, здоров ли ты? Привет тебе, как ты себя чувствуешь? Как живется?)» и т. п. повторяются неисчислимое количество раз, точно так же, как поцелуи и рукопожатия. Затем начинаются расспросы о хозяйстве: «Что поделывает твоя прекрасная верблюдица (нэкхе бахидэ)?[99] Не отелилась ли она? Увеличились ли твои стада? Покончил ли ты свои счеты? Да будет Господь к нам милостив, мы должны платить все же слишком много! Здоровы ли дети? Как поживает твоя супруга? Салямат, таибин, салямат, сейак, кейф халяк?»

Затем хозяин ведет гостя в хижину; приносят бурму меризы, и разговор продолжается за круговой тыквенной чашей, красиво отделанной, с выжженными каленым железом и со всякими другими орнаментами. Номады не садятся на анкаребы, а сидят на собственных пятках. Они с детства приучены к этому способу сидения и действительно отдыхают при этом; конечно, я должен заметить, что их ноги приобрели из-за этого совершенно иные свойства, чем ноги всех других детей человечества. Икр у них почти нет и бедра так плотно пригибаются к ним, что между ними нельзя заметить ни малейшего промежутка.

Если суданец хочет особенно почтить своего гостя, он убивает овцу или, если он беден, по крайней мере, козу и приготовляет ее мясо как особенно лакомый кусок. Обыкновенно же он ест только свои постоянные кушанья — ассиеда и люкхмэ. Но он до того гостеприимен, что считает за праздник день, когда чужой или знакомый посетил его хижину, и готов сделать все от него зависящее, чтобы доставить удовольствие гостю. Если он может, то устраивает пляску перед своим домом и собирает для этого всех своих соседей. Пляска — любимое развлечение всех суданцев, и хотя она не дошла здесь до такой степени совершенства, как в Египте и Кордофане, но все же не лишена художественной прелести — к сожалению, только в глазах суданца.

Даже чужих суданец принимает дружески и радушно. Он охотно оделяет подачками странствующих от одного селения к другому пилигримов такрури, идущих на поклонение в Мекку и по дороге занимающихся собиранием милостыни и воровством; вообще суданец