Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков

– устроить себе выходной, занимаясь выделкой шкур, изготовления мебели, одежды, утеплением дома или просто беззаботно смотреть в окно, если оно в избе есть, или в небо. Потом нужно снова добыть мяса, заготовить дрова…

После второй сопки вышли на ровное плато. Лес здесь был мокрый, мох – зеленый, хорошо, мелкий, ноги в нем не вязнут, и земля под ним твердая. Шаг легкий, мышцы ног не устают, и не задыхаешься.

– Лет через пять так легко здесь уже не пройдешь, – словно читая мысли Михаила, обернулся к нему Виктор. – Это мох сфагнум, он потихонечку все поглощает. Он, как губка, выдавливает и выдавливает из себя влагу, которую берет из растений, корней, земли. Делает землю мягкой, мокрой, вязкой и превращает ее в трясину. Ладно, догоняй.

Через минут двадцать этот мох закончился. Что его остановило? Скорее всего, ничего. Если слушать Виктора, то этот мох недавно «пришел» сюда и, как Батый с ордой, захватывает новые земли. А может, песок его остановил? В него сколько ни лей воды, она вся просочится и уйдет в землю. Скорее всего, так и есть, а песок любит ягель. Здесь все покрыто его белым ковром. От него и в лесу светлее, и птичьих голосов больше.

Виктор остановился и, подняв руку, замер. Михаил отошел немножко в сторону, чтобы увидеть то, что задержало Муравьева. Лес, как лес. Собаки лежат спокойно и без нервозности посматривают туда же, куда и Виктор. Непонятно, почему они так здесь необычно себя ведут? Амп с Воем, как юлы. Вечно кажется, что им под хвост перца насыпали, а здесь, наоборот, такое впечатление, что они находятся у себя дома, после сытной еды отдыхают.

Еще, на что обратил внимание Михаил, здесь было тихо. Тишина словно звенит в ушах. Ни одна травка не колышется от легкого сквознячка. И птиц, словно совсем нет, и собаки улыбаются. Виктор подошел к дереву, присел на одно колено и, опустив голову, замер, словно молится.

Степнов тоже так сделал и замер, понимая, что так и должно быть. И, что еще его поразило, нет, не поразило, а удивило. Нет, это тоже слово не подходит, – успокоило. Вот, вот, будто воздух здесь, как вода, каждая клетка на лице чувствует его прикосновение. Но он прозрачен, сух. И гладит щеки, виски, как легкая женская рука.

«Вот, это да-а», – хотел воскликнуть про себя Михаил, но его мысль тянется так же медленно, ей некуда торопиться, да, и зачем. Здесь такая благодать. И женщина справа. У нее лицо белое, узкое, глаза большие, смотрят на тебя, словно говорят с тобою. И голос у нее есть. Голоса ее не слышно, но он есть и напоминает ветерок, только теплый, как от руки человеческой, гладит по щеке и спрашивает: «Не устал ли?»

«Нет, – ответил ей мысленно Михаил. – Как здесь хорошо. Можно я побуду здесь?»

Она улыбается. Подняла выше свои веки: «Да».

А в глазах ее искорки, как в прозрачной воде блестят солнечными зайчиками.

А куда же она делась? Михаил морщится, всматриваясь в лес. А вместо нее дед, такой же худощавый, с небольшой белой бородкой. Глаза у него узкие, смотрит на Михаила, спрашивая глазами: «Зачем пришел?»

«Один я, – ответил мыслью Степнов. – А Виктор взял меня с собою. Один я, устал один жить. Семью потерял и пришел сюда отдыхать».

«Слушай его. Хороший он человек. Зла не делает. Но ты ему много бед принесешь, так что долго не задерживайся здесь, уходи».

«Какие от меня заботы?»

«Разные. Злости в тебе много. Долго она выветриваться будет».

«Может, так и есть, – опустил глаза Михаил. – Я никому не нужен. Боюсь одиночества. Без семьи я остался. Прости меня», – вздохнул Михаил.

«Забудься, не слушай его». – Снова чья-то рука погладила щеку Михаила.

Открыл он глаза, нет старика, и снова та девушка перед ним, смотрит на него. И лицо почему-то ее стало раздваиваться. Протер Михаил глаза, а перед ним вовсе не девушка, а росток березы. Листвы на ней уже нет, обсыпалась. А за ней старый, ветхий пень стоит.

– Ну, что, отдохнул? – громко спросил Виктор.

– Н-не п-понял, – удивленно посмотрел на товарища Степнов.

– Ладно, еще посиди, – отмахнулся от него Муравьев. – Здесь чуточку осталось пройти. Изба за сопкой.

– А здесь что?

– Как что? – обернулся к нему Виктор. – Я же сказал тебе, могилка здесь. Мой старый друг здесь погиб, медведь его задрал. Не понес я его в город. Вот тут и закопал. – И указал подбородком на березку. – Десять лет назад.

– А д-девушка?

– Девушка? – снова удивился Муравьев. – Была у него внучка. Она пропала через год. Искали ее. Где только ни искали, так и не нашли. До сих пор она числится без вести пропавшей. Кто говорит, что в лес пошла и не вернулась. Кто говорит, что из города уехала к какой-то родне. Родители ее погибли до смерти Семена. – Муравьев указал подбородком в сторону креста из толстых веток. – Разбились на машине. Под КрАЗ-лесовоз попали. Их машину накрыло бревнами и раздавило, – вздохнул Виктор.

«Вот почему приснился мне дед с девушкой», – подумал Михаил.

– А в-вы с н-ним охот-тились т-тут? – поинтересовался он.

– Да, как тебе сказать, – вздохнул и присел у рюкзака Виктор. – Дело было нехорошее. Здесь геологи что-то нашли. Короче, я так понял, что золотом здесь запахло. Ну а вести знаешь, как быстро разносятся-то по людям.

– С-слышал. В газете-т-то р-работал.

– Так вот, когда их начальник, ну, геологов, пропал, нас нанял Кузя.

– А-а…

– Кузя, Кузя, однополчанин твой. Геологи говорили, что за ними кто-то следом идет и постоянно прячется, а вдруг кто-то из них что-то найдет, ну, там, камушки. А оно было, Мишенька, сам видел, микроскопическое, правда. Но оно. Потом начальник геологов пропал, потом еще один. Ну и меня тихо с Семкой наняли посмотреть, кто им на пятки наступает. Геологи про нас не знали, кроме Кузи – никто. И вышли мы на троих. Ребята умные были, нас сразу вычислили. Я так думаю. Вот они Семку, как медведь, и задрали.

И мне некуда было деваться, зажали так, что и шагу не сделать. Туда, сюда, кидался, совсем зажали. И в лица их видел. О Семке сначала ничего не знал. Когда запах трупный его пошел, по нему и нашел его. А тех не трое оказалось, а больше. Двух видел, как тебя сейчас, на таком расстоянии. А они меня – нет. А геологи ушли прямо через Урал.

А в прошлом году одного из тех видел в Снеженске. У него нос раздвоенный