Хороший день, чтобы умереть - Олег Викторович Таран

Возвратившись в город, царевич передал Мильхерему слова римского военачальника. Пуниец был в восторге.

– Массинисса! Я никогда не забуду твоей доброты! Я постараюсь сделать так, чтобы корабли были… ну, скажем, через неделю.

Мильхерем пытливо заглянул в глаза царевича, опасаясь вновь вызвать его гнев, но тот согласно кивнул и направился к себе. Когда он вошел в комнату, то увидел, что одетая Эсельта собрала свои вещи и сидит на краешке ложа.

Заметив царевича, девушка поднялась и произнесла:

– Я чувствую, что ты охладел ко мне, а мы, испанки, не привыкли выпрашивать любовь! Если я не нужна тебе, скажи, я уйду!

– Эсельта! Я все равно уплыву отсюда если не через неделю, так через месяц, и мы так или иначе расстанемся. Если ты решила уйти – уходи; если хочешь остаться – оставайся! Только не жди, что я буду тебя о чем-то просить. Поверь, мне сейчас не до этого, – проговорил Массинисса.

– Ты об этом пожалеешь! – зло проговорила испанка и ушла, громко хлопнув дверью.

Массинисса прямо в одежде и доспехах улегся на ложе, накрылся с головой покрывалом, которое еще пахло благовониями Эсельты, и тихо заплакал. Ему было жаль, что он больше не увидит отца, самого близкого для него человека. Чуть меньше болело сердце из-за Софонибы, потому что он уже успел от нее отвыкнуть, к тому же недолгая влюбленность в похожую на нее коварную Бариту навела его на мысль, что пунийка могла быть такой же опасной и вовсе не любила его. В довершение ко всему царевич еще остался без трона, о котором всегда думал как о чем-то само собой разумеющемся.

– А ведь этот Гай Лелий прав, – вслух сказал Массинисса сам себе. – Куда мне теперь возвращаться? Кто я теперь?

В дверях покашляли – это был Оксинта.

– Царевич, можно я побуду рядом?

Не дожидаясь ответа, он вошел в комнату и сел рядом на табурет.

– А что, если все это какие-то римские хитрости? Или недостоверная информация? Быть может, им выгоднее отправить тебя отсюда поскорее, вот и напридумывали – и про смерть царя, и про свадьбу Софонибы с Сифаксом? Неужели ты не видишь, что латиняне тянут тебя на свою сторону?

– Если они тянут меня к себе, зачем же им врать?

– Ну, пунийцы же всегда тебе врали, а ты им все равно верно служил.

– Я не думаю, что римляне такие же коварные, как пунийцы, – недоверчиво покачал головой царевич.

– Ну и напрасно. Ты с войском для них опасен, вот они с тобой и считаются. Но что будет, когда ты останешься без армии? Ты ведь обещал воинам по возвращении в Африку отпустить их по домам!

– Я хорошо заплачу из своей добычи тем, кто останется со мной и пойдет отвоевывать мой законный трон! – с жаром заявил царевич. – Когда мы появимся в Массилии, думаю, многие вспомнят, чей я сын и что сделал для своей страны!

– Ну вот! – обрадованно вскричал Оксинта. – Теперь я вижу прежнего царевича Массиниссу! Давай вернемся домой и разберемся со всем, что там происходит сами, не вмешивая чужаков!

Царевич сел на ложе, слезы его высохли. Он почувствовал какую-то легкость и надежду. «А вдруг Оксинта прав и римляне наговорили того, чего и не было? Может быть, отец еще жив и Софониба не выходила замуж за этого старика Сифакса!»

В коридоре послышались тяжелые шаги. Царевич узнал походку Залельсана. Когда тот вошел в комнату, по его мрачному виду Массинисса понял, что полководец с дурными вестями.

– Царевич, тебе два послания…

Залельсан замолчал, словно не желая произносить имя отправителя.

– От кого? – чуть дрогнувшим голосом спросил Массинисса.

– Одно – от царя Сифакса. Второе – от Софонибы. И еще…

Царевич вскочил и, бросившись к полководцу, вскричал:

– Дай их сюда! Все остальное потом!

Массинисса развернул письмо бывшей невесты, быстро прочел его и с диким воплем отшвырнул прочь. Подойдя к окну, развернул послание от Сифакса. Прочтя его, усмехнулся и посмотрел на Залельсана и Оксинту.

– Представляете?! Царь Массесилии соболезнует мне в связи со смертью отца и просит не сердиться за то, что моя бывшая невеста стала его женой. Взамен он предлагает мне породниться с ним, взяв в жены любую из его четырех дочерей. Также он готов сделать меня полководцем и дать мне своих воинов, чтобы я захватил Массилию, сверг с трона дядю Эзалка и стал вместе с Сифаксом соправителем объединенной Нумидии.

– Значит, царя Гайи больше нет? – расстроенно проговорил Залельсан. И тут же удивленно спросил: – Но почему на троне Эзалк? Его же давным-давно выслали в Большую степь!

– Мы отстали от жизни, дорогой Залельсан! Кто-то не только вернул моего дядю в столицу, но и посадил на трон.

Потом он вновь посмотрел на письмо Сифакса и произнес:

– Значит, римлянин мне не врал.

Оксинта вздохнул:

– Прости, царевич! Я пытался тебя приободрить, успокоить.

– Тебе это почти удалось, – усмехнулся Массинисса. Если бы не Залельсан…

– Прости, царевич! – склонил голову полководец.

– Ладно. Что ты еще хотел сказать?

– Корабли начинают приходить в гавань. Через пару-тройку дней можем начать грузиться.

– Что ж, думаю, хоть на этот раз мы выберемся из Испании! – сказал царевич.

* * *

Нумидийцы устроили прощальный пир в Гадесе. Воины Массиниссы с утра пораньше гуляли от души, и жителям города было искренне жаль, что они теряют таких добрых и щедрых защитников. Впрочем, у некоторых пуниек и испанок на память об этих парнях остались на руках смуглые младенцы. Этим женщинам было тяжелее расставаться с отцами их детей.

Мильхерем расстарался и организовал запоминающийся праздник для царевича, Залельсана и командиров нумидийского войска. Гостей развлекали музыканты и фокусники.

Все шло своим чередом, пока в гостевом зале не зазвучала знакомая Массиниссе мелодия и посреди зала не стала танцевать Эсельта в том же самом одеянии, что и в первый день их встречи. Она танцевала прекрасно, как никогда, грациозно изгибаясь и плавно двигая руками.

– Мильхерем, как ты умудрился уговорить ее? – поинтересовался царевич, чувствуя, что испанка снова заводит его. – Кажется, она смертельно обиделась на меня. Не думал сегодня ее увидеть.

– Она сама напросилась, царевич, – пожал плечами тот. – Кто поймет этих женщин?

Массинисса уже подумывал о том, чтобы чем-то задобрить бывшую любовницу и провести с нею на прощание еще одну ночь. Вот только что-то смущало его в ее взгляде. Женщина старательно изображала игривость и любовную страсть, но временами в ее глазах чувствовалась кипящая ненависть. Царевич даже поперхнулся медовым напитком в один