Красный. Пепел - Максим Александров

Жданко кивнул и исчез.

Допрос пленного Олег провёл лично.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой, кровью и чем-то чужим — запахом степной полыни и конского пота. Пленный сидел в углу, на охапке соломы. Он был невысок, но коренаст. Одет в стёганый халат, пропитанный засохшей кровью в том месте, где стрела вошла в плечо. Лицо — широкое, скуластое, с раскосыми глазами и жидкой бородкой. На левой скуле темнел старый шрам. Глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели на Олега без страха. Скорее с холодным, оценивающим любопытством.

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив пленного. Рядом встал Жданко с факелом.

— Ты говоришь по-нашему? — спросил он.

Пленный молчал.

Олег повторил вопрос на половецком. Потом — на тюркском. Пленный не реагировал. Только едва заметно дёрнул уголком рта.

Не понимает. Или делает вид, что не понимает. Ладно, попробуем иначе.

Олег достал из-за пазухи кусок бересты и уголёк. Провёл линию — река Воронеж. Нарисовал несколько палочек — всадников. Обвёл кружком и вопросительно посмотрел на пленного.

Тот долго смотрел на рисунок. Потом медленно взял уголёк из рук князя и начал рисовать палочки. Много палочек. Гораздо больше, чем Олег ожидал. Десятки, сотни — береста заполнялась чёрточками. Закончив, он ткнул пальцем в свои палочки, потом в Олега, потом провёл ребром ладони по горлу. И — Олег заметил — сломал уголёк пополам, бросил обломки на земляной пол. Жест был понятен без перевода: «Конец».

Олег сглотнул. Их много. Очень много. И они идут.

Он взял новый уголёк и нарисовал солнце над горами, потом несколько кружков — луны. Вопрос: когда?

Пленный посмотрел на рисунок, потом на Олега. Показал три пальца.

Три. Три дня.

Олег почувствовал, как внутри всё холодеет. Три дня. Не недели. Не месяц. Три дня. Всего три дня до того, как орда встанет под стенами Рязани.

Но где-то в глубине, под слоем паники, шевельнулась мысль. Неуверенная, робкая. А может, не три дня? Может, три недели? Может, три месяца? Язык жестов — не грамота. Три пальца — это три чего угодно. Три луны. Три месяца. Октябрь, ноябрь, декабрь. Он же знал, он же читал, что Батый пошёл на Русь в декабре. Знал. Но сейчас — паника, кровь, крики, раненые — всё смешалось. И он не мог думать. Не мог вспомнить. Только смотрел на три пальца — и видел три дня.

— Почему так быстро? — спросил он вслух, хотя понимал, что пленный не ответит.

Но тот, кажется, понял интонацию. Он ткнул пальцем в свои палочки, потом — в рисунок реки, потом — в Олега. И снова провёл ребром ладони по горлу.

Олег встал.

— Охранять. Кормить, поить. Не бить. Он ещё пригодится.

Он вышел из поруба. Снаружи его ждал Мирослав.

— Что он сказал?

— Много. Три дня. Через три дня они будут здесь.

Мирослав перекрестился.

— Тогда надо спешить.

— Надо. Но сначала — разведка. Пошли ещё один разъезд на восток. Пусть узнают, где основные силы и как быстро они движутся. И пусть запомнят: от других княжеств помощи не будет. Владимир не ответил. Чернигов не ответил. Смоленск молчит. Мы одни.

— Я пошлю Корнея. Он лучший следопыт.

— Добро. — Олег помолчал, глядя на восточную стену, за которой лежало поле — ровное, открытое, идеальное для конницы. — А теперь — зови Тихона. И старост. И всех, кто может держать лопату.

Через час у восточных ворот собралось две сотни человек.

Олег вышел к ним без меча, с простой лопатой в руке. Рядом стоял Тихон — с мотыгой на плече. Люди смотрели на князя с недоумением: они привыкли, что он работает вместе со всеми, но сейчас, после стычки, после крови, после вести о том, что враг в трёх днях пути, — они ждали приказов. А он пришёл с лопатой.

— Слушайте меня, — сказал Олег, и голос его разнёсся над толпой. — Враг будет здесь через три дня. Их конница — лучшая в мире. Их осадные машины проламывают любые стены. Мы не победим их в открытом поле. Но мы можем сделать так, что это поле станет для них адом.

Он указал на ровное пространство перед стеной.

— Вот здесь они пойдут. Здесь их конница разгонится. Здесь они подтащат осадные машины. И здесь мы их встретим.

Он воткнул лопату в землю.

— Мы не будем копать глубокий ров. У нас нет времени. Но мы сделаем так, что каждый шаг по этому полю станет для них мукой. Каждый из вас возьмёт лопату или мотыгу. И пойдёт вперёд. Два-три удара лопатой — и получилась ямка. Пять ударов мотыгой — и конь сломает ногу. Не надо копать глубоко. Надо копать много. Везде. Чтобы не осталось ни одного ровного места. Чтобы конница не могла разогнаться. Чтобы осадные машины увязли.

По толпе пробежал гул. Кто-то усмехнулся — не над князем, а над мыслью о том, как монгольский конь на всём скаку попадает ногой в ямку и летит кувырком.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжал Олег. — Кроме ям, мы сделаем ещё три вещи. Первое: колья. Длинные, заострённые, врытые под углом. Остриём в сторону врага. На высоту конской груди. Часть замаскируем дёрном, часть оставим открытыми — пусть объезжают и попадают в ямы. Второе: в каждую ямку — по маленькому колышку на дне. Короткому, острому. Пехотинец наступит — провалится и проткнёт ногу. Третье: «чеснок». Доброга наковал его сотнями. Раскидаем полосами — чтобы создать зоны, где конница будет замедляться. А там, где замедлится, — её достанут лучники со стен.

Тихон хмыкнул в бороду.

— А где глубже копать, княже?

— Там, где они, скорее всего, поставят осадные машины. Вот здесь и здесь, — он указал на ровные участки перед восточным пряслом, — копаем рвы. Не ямки — полноценные рвы. Чтобы колёса пороков увязли. Чтобы каждый шаг машины был на