Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

– Подожди, Ипполит.

Мирошников, который никак не разделял энтузиазма Ипполита Валериановича, поднял глаза на игуменью.

– Матушка, мне нужно поговорить с Машей. У меня есть свой вариант, я надеюсь ее убедить.

– Какой вариант, смею спросить? – игуменья с самым воинственным видом встала напротив Мирошникова.

– Я уеду с ней. В Сибирь, на Дальний Восток, в Китай. Я смогу заработать нам на жизнь. Но я не хочу, чтобы трепали ее имя в суде, или хоть кому-то пришла в голову идея ее наказать. Маша только должна согласиться на такой выход.

– Эка ж вы придумали, – возмущенная игуменья всплеснула руками, – одна жизнь себе испортила, теперь еще один хочет того же! Не будет моего благословения Маше на такой шаг! Да и вообще не по-божески это, невозможен такой вариант. Неужели Всевышний нас затем здесь всех свел, чтобы вы всю жизнь в бегах провели?

Он хочет, чтобы мы умыслили выход из ситуации, а Ипполитка дело говорит: сердца людские надо смягчить, тогда суд не только по букве закона будет, а по любви. Раба божия Илария по мирским законам должна оказалась ни в чем не виновной. Любовь сестринская к убогому умом брату – то благо. А то, что скрывала виновного, – отмолит она тот грех.

Да и вам вместе… не быть вам вместе, Константин Павлович. Она пришла в монастырь, чтобы остаться здесь. И это самое правильное, вы поверьте. Всевышний ее спасает тем, что вложил в ее голову такое решение.

– Матушка игуменья, я должен поговорить с Машей. Я не верю, что она хочет провести всю жизнь в монастыре в отмолении греха. Она молодая красивая девушка, я ее люблю. Ей жить надо. Я заберу ее с собой, – Константин говорил максимально сдержанно, до боли стиснув зубы, и не давая себе скатиться в крик.

– Не гневи бога, Константин Павлович, – игуменья строго посмотрела на Мирошникова и повторила, – не гневи бога. Нельзя, она больна. Очень больна. Ее место здесь.

В разговор вступил молчавший ранее Ипполит:

– Матушка, ты все же дай возможность им поговорить. А я уж с господином следователем по своему, по-юридически потолкую. Посидим мы вдвоем, авось выход и найдем. Не будем мы тебя своими разговорами крючкотворными от дел духовных отвлекать. Пусть поговорят, мужчина должен понять, чего хочет его женщина. Тебе ли этого не знать. Понимаю, ты хочешь добра девице, но может в этом разговоре будет самое большое добро, которое ты можешь сделать.

Игуменья помедлила, бросила быстрый взгляд на доктора и согласно кивнула. Потом повернулась к Константину и произнесла:

– Я вам еще не все сказала. Но раз так хотите увидеть ее – мужайтесь, вам многое придется еще пережить. Возможно, вам было бы лучше не настаивать на этой встрече. Потом поговорите с доктором Воробьевым, и это будет очень нелегкий разговор. Ах, бедное дитя! У нее, конечно, есть шанс, но он такой… Константин Павлович, он вам не понравится. Но на то, видать, божья воля и людские законы.

– Не пойму я вас, матушка. Позвольте мне поговорить с Машей, а потом все обсудим. Для меня главное знать, чего хочет она. Я сделаю все, чтобы она не появилась в суде.

Только доктор услышал тихие слова игуменьи:

– А она там вряд ли появится.

Доктор согласно кивнул.

***

У Константина мучительно сжалось сердце при виде Маши, лежавшей на скромной койке в монастырской лечебнице. Худенькое лицо казалось неестественно прозрачным и ясным, такими возвышенными и неземными рисуют мадонн. Тонкие пальчики лежавших поверх скудного одеяла рук нервно подергивались. Услышав, что в комнату вошли, девушка медленно открыла глаза.

– Константин Павлович, зачем вы здесь, – короткая фраза явно далась с трудом.

– Маша, как я мог не придти? – спазм в груди не давал говорить, а на глазах навернулись слезы.

Из-за спины Мирошникова вышла игуменья.

– Константин Павлович, у вас есть буквально пять минут. Сестра Илария очень слаба.

Константин увидел, как по щеке Маши поползла слеза, и он, едва сдерживаясь, попросил:

– Попрошу всех оставить нас. Прошу вас, выйдите все вон.

Игуменья хотела что-то сказать, но только тихо напомнила:

– Пять минут. И доктор обязательно будет рядом. Ты уж не обессудь, Константин Павлович, так надо, – и вышла в сопровождении монахини.

Константин подошел к кровати, опустился на колени и прижался головой к руке девушки. Он с трудом прошептал:

– Маша, девочка моя, как же так?

– Так вышло, Константин Павлович. Бог простит. Он знает, что я не желала никому зла.

Константин поднял голову и заговорил, вглядываясь в любимые глазки, еще не так давно веселые и лукавые, а сейчас печальные и тусклые:

–Я не успел сказать тебе в той, прошлой безмятежной жизни, что люблю тебя и буду любить и холить вечно. Любимая, мы уедем с тобой далеко-далеко. Мы уедем, и ты забудешь весь этот кошмар, снова станешь счастливой и радостной. Мы будем жить друг для друга и каждый день радоваться нашей встрече. Любимая, скажи только слово, и я сделаю все так, как надо. Я уже все придумал, все получится, я даже знаю, куда поедем. Нам будет хорошо вместе. Маша, скажи «да» и все в твоей жизни изменится. Скажи «да».

Голос Маши был совсем невесомым:

– Нет.

Константин даже отпрянул в сторону, не ожидая такого ответа.

– Но почему? Ты не веришь мне?

– Верю. Но я никогда не забуду, что я преступница… да, преступница. Преступница. Преступница.

С каждым разом голос Маши становился все громче и тверже, а сама она привстала на кровати и продолжала говорить, глядя пустыми глазами куда-то в угол:

– Преступница. Я – преступница. Не бедный ангел Вася, а я – преступница. Я не удержала его. Он упал со скалы. Ах, сколько крови! Бедный братик, тебе больно. Гнусные камни, какие они острые!

Константин попытался прижать девушку к себе, но она с неожиданной силой оттолкнула его и продолжила что-то шептать, только уже тихо, невнятно, время от времени громко выкрикивая: «Вася, братец! Держись, не упади. Я иду к тебе, я помогу! Маменька, я спасу нашего ангелочка. Какой же он миленький, мой братик. Агу, малыш, сейчас сестричка уложит тебя спать и споет колыбельную. Спи, Василек».

Она раскачивалась на кровати и дрожала, как от страшного холода.

Доктор, находившийся за спиной оцепеневшего и не верящего своим глазам и ушам Константина, положил ему руку на плечо:

– Вам пора. Как мы с матушкой и предполагали, ваша встреча опять спровоцировала приступ. Идите, я останусь с сестрой Иларией. Это просто несчастная сестра Илария, это не Маша. Увы, голубчик. С генами ничего не поделаешь.