Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

длинными рукавами, чулки и калоши для себя – на Егорку размера калош в магазине не было. «Да и, судя по глубине луж, калоши здесь не помогут», – подумала она. Потом, засунув руку в кармашек на крышке чемодана, достала дешевый вонючий одеколон. Одеколоном протерла сыну лоб, щеки, подбородок, шею и кисти рук, натянула ему через голову свитерок с узким и высоким горлом.

– Мам, мне и так жарко, – пытался противиться Егорка.

– Зато комары и мошка не будет кусать. А они могут и насмерть заесть.

– Они же маленькие – я их видел, – сказал Егорка.

– Маленькие, да удаленькие! Посмотри их сколько. – Антонина кивнула на приближающееся облачко мошки. – А в тайге будет во сто крат больше!

Закрыв чемодан и поставив его на ребро, аккуратно присела на него, сняла туфли, стянула белые носочки и надела плотные из коричневой ткани чулки, сверху натянула туфли. Туфли немного давили пальцы ног, пятки, но было терпимо. На туфли надела калоши. Потом, немного поразмышляв, открутила крышку флакона и налила в полусогнутую ладошку одеколона. Бьющий в нос резким запахом одеколон размазала обильно по лицу, шее и кистям рук.

«Теперь даже медведь не подойдет», – улыбнулась Антонина.

– Ну что, сынок, готов к дальнейшему путешествию? – пытаясь говорить бодро, спросила Антонина.

– Готов, – сказал Егорка.

– Панамку на голову надеть не забудь, – сказала Антонина.

Сначала они пытались идти по обочине, но ели все ýже и ýже сдавливали свободное пространство с обеих сторон дороги, острые зеленые иголки нещадно кололись, упругие ветви хватали за одежду, за чемодан, словно говоря: «Нечего вам там делать! Куда вы прётесь? Поверните назад, пока не поздно!»

Но, когда тайга совсем вплотную сжала дорогу и ветки деревьев, ободранные лесовозами и тракторами, порой засохшие от надломов, стали стальными-острыми, Антонина ступила на расквашенную грязь дороги и сразу, с первых шагов, провалилась в серую жижу почти до колен.

Так и шла Антонина, изнемогая от жары и усталости: в одной руке тяжеленный чемодан, другой держа своего сыночка, по нарымской дороге, устланной лишь хлыстами, да стволами небольших деревьев в самых глубоких болотных местах, и думала только лишь об одном: «Не упасть бы, не уронить бы свой бесценный груз и не потерять бы калоши!»

– Ты, сынок, за шею мамину крепче держись, а то мамины ручки устали – уже не держат.

И такой свою маму Егорка запомнил навсегда. И такой его мама оставалась всегда – свою ношу, какой бы она тяжкой ни была, она несла сама.

Казалось, полуденное солнце жгло нарымскую землю нещадно, хотя было всего начало июня, болотные испарения, пропитывая всё окружающее своим запахом, поднимались над землей, создавая эффект бани – влажный и горячий воздух. Всё, что могло летать, прыгать и ползать, пришло в движение, наполняя тайгу звенящим убаюкивающим гулом. И если бы не пахучий одеколон, тяжко бы пришлось Антонине с Егоркой. И вдруг, не сразу, но сквозь этот звенящий гул начал пробиваться инородный звук. И Антонина не сразу, но поняла, что так надсадно, но упорно гудит автомобильный двигатель. И от этого узнавания она совсем обессилела, руки сами начали разжиматься, и из последних сил она опустила чемодан на крошечный с чистой зеленой травкой островок сухой земли.

Лесовоз, почему-то не груженный бревнами и с отцепленным прицепом, остановился прямо перед Антониной с Егоркой. Шофер, не глуша двигатель, вылез из кабины, обошел спереди машину, открыл пассажирскую дверь:

– Давай! – махнул он рукой.

Но Антонина, обмерев от усталости, не могла пошевелиться.

Шофер подошел к ней, взял Егорку на руки и понес его к кабине. Антонина попыталась сделать шаг к чемодану, но калоши засосала грязь так, оторвать ноги, не оставив их здесь навечно, было мучительно тяжело.

Шофер тем временем поднял чемодан, мотнул головой, почувствовав его тяжесть, торцом, чтобы осталось место для взрослого пассажира, поставил его в кабину.

Антонина с трудом высвободила из грязевого плена одну ногу, не потеряв колошу, и с таким же трудом и осторожностью высвободила вторую. У места, где остановился лесовоз, грязи было поменьше, и шофер, увидев стекающую густую грязь по полам пальто, по ногам, засмеялся.

– Сразу видно – городская!

– Сам ты городской, – вырвалось от обиды у Антонины. – Из Варгатёра я.

– Да ты что? Не врешь?

– А чего мне врать-то?

– Землячка, значит! Я с Усть-Бакчар!..

– Это соседний район, – выдохнула Антонина.

– Зна-а-ешь! Ну все равно – землячка… А как зовут?

– Тоня.

– А меня Николай. Николай Петрович.

– А чего так вырядилась, Тоня?

– С Новосибирска едем.

– Понятно, ну, садись, землячка, поедем. Только нам бы еще развернуться, а то как бы не пришлось до самой пристани пилить.

Антонина взялась за внутреннюю ручку дверцы, поставила ногу на подножку и, видя, как с ноги стекает жидкая серая грязь, опустила ногу опять на дорогу. Оглянувшись, ища сухую ветку, чтобы хоть чуть-чуть счистить грязь с ног и пальто, никакой подходящей ветки не обнаружив, она увидела молодую березку, которая каким-то чудом выжила среди густого ельника. Антонина подошла к березке, обломила ветку и толстым концом начала счищать грязь с полы пальто, с чулок, туфель и калош.

Шофер сначала было занервничал из-за того, что пассажирка не спешит сесть в кабину, но, когда понял, чем она занимается – не хочет тащить грязь в машину, проникся к ней уважением и по-землячески – теплотой. У него в Усть-Бакчаре была семья: жена, трое детей, старшенькая дочка была ненамного младше Тони. По жене и ребятишкам он скучал, но нужно было семью кормить, а здесь, в леспромхозе, были и заработки, и надбавки появились, так называемые «северные», да и стаж шёл нормальный – не колхозный, и автомобиль, на котором он работал, был что надо: трехосный мощный американский «студебеккер», за которым он следил, как за личным, и любую свободную минуту посвящал ему: что-то подделывал, подтягивал, смазывал, чистил. Вот и сегодня, хотя и был выходной, он решил поменять масло в двигателе, благо его доставили вместе с соляркой, продуктами и прочим необходимым для леспромхоза, на барже.

Баржу приволок в затон толкач и оставил там под загрузку – плоты гнать против течения – что воду в ступе толочь. Хотя плоты они тоже вязали, сплавляли древесину по течению и в Салехард, и другие поселки, стоявшие на Оби вниз по течению, где своей тайги уже было мало, так, редколесье, где поюжнее. А древесина нужна была и для деревянных тротуаров, и для центральных улиц – спиленными кружками бревен вместо камней утрамбовывали проезжую часть, и для дров – отопление практически повсеместно было печным. А