Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

расплакался. И вместе со слезами от него уходило его младенчество с первой его тяжелой болезнью, с первой клинической смертью, с первыми важными расставаниями – с родным городом и родным отцом – и наступал новый этап в жизни, еще, может быть, не такой уж и осознанный, но уже с крепкой памятью, с пониманием «свой-чужой», и с пониманием того, что в этом мире нужно бороться за свою жизнь.

А пароход тем временем, размеренно шлёпая лопастями и редкими громогласными гудками, распугивая дикое таёжное зверьё, шёл все ниже и ниже по течению. А величественная река от бесчисленных притоков становилась всё шире и шире, всё многоводнее и многоводней и текла всё дальше на север, к самому Ледовитому океану, разделяя пополам неоглядную, абсолютно плоскую, с самыми большими Васюганскими болотами в мире, территорию размером с Францию. И звалась эта земля – Нарымский край.

На берег сходили по ненадежно прогибающимся и вибрирующим от каждого шага длинным доскам, по которым матросы скатывали на землю невесть откуда взявшиеся – на палубе их раньше было не видно – большие металлические бочки с соляркой. Принимали солярку бородатые мужики, одетые не по-летнему: в шапках, телогрейках и кирзачах. Взамен бородачи закатили на палубу пару деревянных бочонков то ли с соленой лосятиной, то ли с копченной рыбой. Потом не мешкая взгромоздили бочки с соляркой на ржавый прицеп трактора.

– Кода назад бушь? – спросил бородач матроса.

– А тебе чего? – спросил матрос.

– Чаво, чаво – бочки возвернуть, вот чаво, – сказал бородач.

– Так если сегодня не считать, то через три дня, – ответил матрос.

Бородач посчитал, загибая пальцы, чтоб не сбиться.

– А тебе куды? – спросил он Антонину.

– В леспромхоз. – Антонина взялась за ручку чемодана, держа второй рукой Егорку.

– А энто туды. – Бородач кивнул головой на расхристанную тракторами и лесовозами грунтовую дорогу, уходящую от реки в глубь необъятного материка.

Бородачи залезли в трактор, сочувственно, как показалось Антонине, посмотрели на неё: на женщину с маленьким ребенком и тяжелым чемоданом, неодобрительно покачали головами. Но через мгновение старенький трактор, собранный из бог весть каких частей, чудовищно взревел, выбросив черное облако полусгоревшей солярки, и, отчаянно, но надежно тарахтя, укатил по малозаметной дорожке, идущей вдоль реки.

Антонина оглянулась. Отчаливший пароход, который выходил уже на стремнину реки, на прощанье прогудел, спугнув прибрежных уток, которые полетели низко над водой дальше на север, и привычно равномерно зашлёпал лопастями, уходя всё ниже и ниже по течению.

«Неужели там дальше кто-то еще живет?» – пронеслось в голове у Антонины. Она еще некоторое время смотрела на уплывающий пароход, на реку, на уток, летящих все так же низко над самой водой, потом, развернувшись, окинула пустынный берег. На берегу, на сколько хватало глаз, кроме старой подгнившей с углов избы с маленьким оконцем, которая, видимо, выполняла роль речного вокзала, да пары сараев из выцветших от времени, ветра, дождей и солнца, не струганных досок, да такого же покосившегося туалета, ничего больше не было: ни кустов, ни деревьев, ни повозок с лошадьми, ни тракторов, ни какой другой техники и ни собак, и ни людей. Оглушительная первозданная тишина свалилась на землю, на воду, на весь тот затерянный среди болот, озер и бескрайней тайги мир. Казалось, что всё умерло вокруг, да и живым, наверное, никогда и не было, потому что не слышно было даже ни мошки, ни комаров, ни мух, ни птиц – последние утки – и те улетели. Ничего и никого. Пустота! Только женщина с маленьким ребенком и большим чемоданом, и ничего больше.

Антонина замерла, прислушиваясь к этой пустоте, потом глубоко вздохнула, словно набиралась храбрости, посмотрела на маленького Егорку:

– Ну что, сынок, пойдем?

– Пойдем. – Детский голос разорвал в клочья, разбил в дребезги эту оглушительную пустоту. Егорка ухватился за мамину руку и сделал первый, неуверенный, но мужской, шаг по этой еще совсем неизведанной, порой суровой, но прекрасной земле.

Антонина второй рукой взяла за ручку тяжелый кованый чемодан со всем нажитым их скарбом, и они пошли.

Ровная, как отполированное плато, земля всё-таки самую малость шла на подъем от русла реки. Они медленно шли по сухой и гладкой обочине дороги в глубь необъятного материка. Тяжелый чемодан оттягивал до онемения руку Антонины, она ставила его на землю, бралась другой рукой, а Егорка послушно обходил маму, брался за её освободившуюся от чемодана руку, а потом вдруг, воспользовавшись тем, что мама смахивала пот с лица, сделал несколько самостоятельных шагов вперед, остановился и оглянулся назад, на маму, но был поражен тем видом, который открылся ему. Перед ним раскинулась широченная, уходящая в бесконечность земля, которая далеко-далёко на горизонте сливалась с синим, уходящим в фиолетовую стратосферу космоса небом, по которому парили редкие кучевые ярко-белые, пронизанными ослепительным солнцем облака. И река, извивающаяся, словно гигантская анаконда, по этой бескрайней земле, ослепительно сияла, словно отполированное стекло, и превратившийся уже в маленький игрушечный кораблик белый пароход, словно соринка в глазу, нарушающий эту дивную дикую картину, предстали пред ним. Предстали и навсегда поразили его в маленькое сердце, всколыхнув в нем еще не ведомое ему чувство – любовь к родной земле.

Расхристанная тракторами и лесовозами грунтовая дорога лишь только пошла под легкий уклон, превратилась в мокрую кашу с лужами и разбитыми, изъезженными колеями, которые даже в жаркий июньский день не просыхали. Из глубины материка появился темный хвойный лес, который становился все выше и выше по мере приближения к нему. И вот уже наступил момент, когда тайга, могучая сибирская многовековая, заслонила собой весь горизонт и подступила вплотную к дороге.

Антонина с Егоркой остановились, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Егорка по привычке уже сел на кованый чемодан, Антонина, которая до этого из-за жары сняла демисезонное пальто, зябко поежилась. Огромный комар, пронзительно звеня, сел на Егоркину щёку. Вдруг откуда ни возьмись появилось облачко мошки. И это уже было серьезным испытанием для детской, да и для её кожи.

Антонина аккуратно придавила комара, который еще не успел насосаться Егоркиной крови, показала его сыну:

– Не комар, а зверь какой-то! – сказала она.

Егорка осторожно взял комара маленькими пальцами, поднес поближе к глазам, внимательно стал рассматривать насекомое.

Антонина надела пальто, плотно, до самого подбородка, застегнула его, подняла воротник, взглянула на свои загорелые ноги, на белые носочки и туфельки с набитыми каблучками: «Человек быстро привыкает к хорошему», – подумала она, впрочем, без огорчения и, опустив сына на ноги, на землю, положила плашмя чемодан, щелкнула двумя металлическим замками, откинула крышку, достала из него Егоркин свитерок с