Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

два года лагерей дали… И так не сладко было ей багром по грудь в ледяной обской воде тралить тяжелые бревна, вязать их с другими зечками в гигантские плоты – мужики-то все, даже зека в штрафбатах, на фронте были, так не сладко, что детей у неё уже никогда своих не будет… К работе Александр прикипел, но и отдача была – лишь только зарегистрировали они брак с Шурой, сразу выделили от завода отдельную большую комнату на втором этаже деревянного дома барачного типа. Правда, кухня и умывальник были общими, в конце коридора, и туалет был на улице, но комната была шикарной. Вместе с молодой женой он обставил эту комнату с любовью, даже настоящий трельяж с тремя зеркалами раздобыл. А на нем, на белых вязаных салфетках, фарфоровые белые слоники, синие павлинчики и даже добрые львята разместились. Всё по-городскому. Чисто, уютно. Живи и радуйся, деток заводи с красавицей-женой. А деток нет. И как же было радостно, когда к ним пришла жить Шурина сестра, Антонина, с маленьким Егоркой. Хотя повод был нерадостным. Развод…

А вот тяжести переносить Александр отучился, потому и кованый чемодан ему показался слишком уж тяжелым. Но поди там, куда собралась Антонина с Егоркой, их встретят?

Расцеловались, всплакнули, как положено девчонкам, – им и хотелось еще быть девчонками и выглядели они, как модные городские девчонки: в недорогих, но красивых ситцевых платьишках, сидящих цветочно-изящно на фоне серого послевоенного фуфаечно-кирзового и гимнастеро-медального привычного повсеместного одежного интерьера, в платьишках, которые были не только свежи, удобны и легки, но которые и подчеркивали их девичьи фигурки. На стройных, уже позолоченных легким загаром ножках были надеты белые носочки и черные туфельки с набитыми высокими каблучками, а высокие прически-коконы из густых, не вытравленных химией, блестящих на солнце, естественных волос завершали весь их невесть какой, но прекрасный девичий наряд. Лучшей косметикой их юным лицам служили черный жирный карандаш, которым чернили и так черные реснички и брови, чернильно-химический карандаш, которым подчеркивали и так выразительно-очаровательные большие нежно-голубого василькового цвета глаза, и майско-июньское (заканчивался май) солнце, которое румянило их широкие скулы, которые, как и глаза, указывали на их родство между собой и которые не портили красоту их естественных славянских лиц с нежно-плавными изгибами и закруглениями носов и подбородков, с натянутыми, почти впалыми, щеками. А вот цвет волос у них был разный: у Шуры – белокурый, у Вали – русый, у Антонины – темно-каштановый…

– Ты маму защищай, – сев на корточки, стала говорить Егорке Шура. – Да и себя береги – ты у нас последний мужик в роду остался.

– А дед в деревне? – спросил Егорка.

– Александр Филиппович – нам дед, а тебе – прадед. Старенький уже совсем. А твой дед Костя после войны от ран умер, и твой дядя Лёня, наш брат, на войне без вести пропал. – Шура нахмурилась, чтоб опять не расплакаться.

– А что такое «без вести»? – выговорил с трудом незнакомое слово Егорка.

– Мама тебе потом расскажет, а сейчас – вам уже пора. – Шура крепко поцеловала крестника в щечку, подошла Валя, чмокнула в другую:

– Егор, дай слово, что болеть не будешь? – Валя была самой молоденькой из сестёр и к своему племяшу и крестнику обращалась, как к ровеснику.

– Не буду, – серьёзно ответил Егорка.

Александр подхватил Егорку на руки и понес к трапу.

– Дядя Саша, а вы к нам приедете?

– Конечно, приедем, в отпуск. Вы там устраивайтесь получше, обживайтесь. А за нами не заржавеет, – улыбнулся Александр.

– А батончики привезете?

– Конечно, целый килограмм! – засмеялся Александр.

Для полноты картины на пристани не хватало только городского духового оркестра с блестящими на ярком солнце трубами: альтом, тенором, баритоном, валторной, тромбоном и аккордеоном, на котором во время ожидания посадки выводил бы аккордеонист знаменитую мелодию: «Рио, Рио!» и большим бухающим барабаном, который приводил в трепет малолетних беззубых пацанов. Оркестра, который при отбытии парохода заиграл бы «Амурский вальс» или «Прощание Славянки», что раньше, еще в царские и довоенные времена, всегда и происходило при отплытии большого пассажирского парохода. Но сейчас оркестр лишь иногда приглашался на пристань, лишь в особо праздничные дни, например, при открытии навигации, потому как во время войны вслед за движением народных масс, в основном с Востока на Западный фронт по Транссибу, переместился на городской железнодорожной вокзал, а после её окончания и возвращения эшелонов с мобилизованными солдатами-победителями стал играть в городском парке и по праздникам на главной городской площади.

Матросы отдали швартовые. Антонина стояла на палубе, держась за перила ограждения, а Егорка сидел на кованом чемодане и смотрел сквозь металлическую крашеную сетку на медленно удаляющийся берег, на людей, махавших руками и платочками, отплывавшему в другой, суровый мир пароходу с огромными, шлёпающими, словно ластами, лопастями колес по обоим бокам судна. Они смотрели, пока пароход не вышел на стремнину и не прибавил ходу, и пока не известил, казалось, на весь мир протяжным гудком, что теперь он главный на фарватере.

В какой-то момент Антонина увидела, как с крутого берега на пристань сбежал сухопарый мужчина в начищенных сапогах, галифе, ладно сидящем кителе, опоясанном скрипящей портупеей. Мужчина, увидев, что отчаливший пароход уже далёк от берега, с легкой досадой натянул на коротко стриженную голову форменную кубанку с красным верхом и стал молча смотреть на полноводную мощь Оби-реки, уносящую своим стремительным течением ту, которую он знал с детства и с которой у него всё никак ничего не складывалось.

2

На следующий день после похорон матери Антонина положила на стол председателя колхоза учётные документы по молочной ферме и заявление с просьбой отпустить её из колхоза: «…в связи с личными обстоятельствами и необходимостью дальнейшей учёбы, уже в городе, а не в райцентре, на бухгалтера».

– Ох, не вовремя, ты, Тонька, не вовремя! У нас уборочная еще не закончена, план не выполнен. Шкуру с нас, со всех, сдерут! – заругался председатель. Но, вспомнив, что учётчица только вчера схоронила свою мать, смягчил тон: – Ты, Тоня, пойми… Мы с тобой уже сколько лет в одной упряжке. Тебе сколько тогда было? Шестнадцать?

– Пятнадцать, – всхлипывая, поправила председателя Антонина.

– Пятнадцать, – сказал председатель. – Это когда я заступил на должность? В сорок втором, сразу после госпиталя. – Председатель кивнул на пустой рукав гимнастерки.

– В сорок втором. Тогда еще все были живы. Алексей только без вести пропал. Братик наш. И отец был дома – его в сорок третьем призвали, и Шурка была еще в деревне, и мама, а теперь у меня никого здесь больше нет. Ни-ко-го! –