Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

– Конечно, съедем! Нужно только немного подождать! А я на следующей неделе поговорю со своим начальством, может, посодействуют – дадут нам пока хотя бы комнату, – сказал, облегченно выдохнув, Виктор. Пообещал, только чтобы закончить этот неприятный для него разговор.

Но ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода Виктор так и не нашел времени для разговора с начальством – его лично, видимо, вполне устраивало проживание в родительском доме, в котором распоряжалась его мать.

Так и тянулось время для Антонины в ожидании, с постоянными придирками свекрови, но она терпеливо ждала, находя утешение и жизнерадостную отдушину и на работе, и особенно видя, как растет Егорка.

Но вечно это продолжаться не могло: Антонина должна была либо сломаться, подчиниться свекрови и судьбе, потеряв всякую волю к сопротивлению и перестав уважать себя, или ответить. Нет, не словами. Антонина была из той редкой породы людей, которые даже в самой тяжелой ситуации, не теряли над собой контроля и, тем более, она никогда не срывалась, повышая голос.

Вот и в то воскресенье, после трех лет жизни в доме, на улице Льва Толстого, Антонина спокойно сказала:

– Все, хватит.

И, собрав большой кованый чемодан, взяла Егорку за ручку и ушла к сестре Шуре, оставив за собой в прошлом свекровь, кричавшую вслед: «Бесприданница! Приперлась сюда на все готовое! А я в своем доме ей замечание сделать даже не могу!» – И мужа, сидевшего в сторонке на стуле, который, зажав голову руками, повторял одно и то же слово: «Успокойтесь. Успокойтесь. Успокойтесь», – с этой минуты уже бывшего. Потому что со всей отчетливостью Антонина поняла, что ей не нужен рядом такой мужчина, который не готов защитить ни её, ни себя, который не готов бороться за счастье своей семьи. Да и была ли у нее, у Антонины, семья с этим безвольным человеком – большой вопрос. Потому что после она уже никогда и ни с кем не говорила про эти три прожитые с Виктором года.

17

Пароход, шлепая лопастями колес, плавно развернулся на стремнине и медленно стал причаливать. И вдруг на пристани заиграл духовой оркестр. Пассажиры, даже те, кто был уже собран и сидел в трюме, как говорится, на чемоданах, и не собирался особо спешить, высыпали на палубы.

Золотые трубы, валторна и тромбон, блестя в лучах солнца, играли «Амурские волны», огромный барабан громко и торжественно бухал, инкрустированный аккордеон, перламутром переливаясь на солнце, растягиваясь в гармошку, издавал не такие громкие, как духовые инструмента и барабан, но чрезвычайно мелодичные звуки.

И вдруг, когда пароход своим бортом мягко коснулся резиновых шин торца причала, а матросы бросили на причал толстые канаты швартовых, оркестр заиграл совершенно новую мелодию. И она оказалась такой необычной, такой жизнерадостной, что пассажиры по трапу шли, чуть ли не пританцовывая под нее.

Ты сегодня мне принес

Не букет из пышных роз,

Не тюльпаны и не лилии.

Протянул мне робко ты

Очень скромные цветы,

Но они такие милые.

Ландыши, ландыши —

Светлого мая привет.

Ландыши, ландыши —

Белый букет.

И мир стал чуточку другим. Из-за яркого солнца, скопления людей на палубах и пристани, из встречавших и тех, которые пришли просто поглазеть на пароходы в выходной день и, конечно, же из-за громкой мажорной музыки, настроение было праздничным. Народ громко разговаривал, смеялся.

– Никита Сергеевич приближает коммунизм! – сказал подвыпивший мужчина, в расстегнутой чуть ли не до пупа рубахе.

– Тише ты, – попыталась приструнить мужа издерганная жизнью женщина.

– А я что? Я – за коммунизм! – громко, ища поддержки у окружающих, сказал подвыпивший. – За коммунизм и за Никиту Сергеевича! Пусть приезжает, посмотрит, как хорошо сибиряки живут!

Антонина, зараженная общим настроением, спросила у молодой пары, которая поднялась по трапу на пароход, чтобы встретить с тяжелым багажом пожилую женщину:

– А какой сегодня праздник?

– Да Генеральный секретарь партии Никита Сергеевич Хрущев приезжает, – громко подтвердил парень.

– Прямо сюда? – удивленно спросила Антонина.

– Да нет, в город, на самолете, наверное, прилетит, – улыбнулся парень.

– Сегодня?

– Нет, никто не знает! Но музыкантов свезли в Новосибирск со всех окресных городов: теперь во всех парках и на всех площадях, на всех вокзалах играют!

– Правда? – удивилась Антонина.

– Правда! – в тон ответил парень. – Никита Сергеевич будет сельское хозяйство в Сибири поднимать! В этом он спец!

– И не только в сельском хозяйстве, – сказала девушка. – Вон какой Академгородок строят! Прямо в сосновом бору на берегу Обского моря! Съездите, посмотрите!

– А музыка-то зачем? – улыбнулась Антонина.

– Так коммунизм же скоро, чтоб веселей было, – улыбнулся непонятливости Антонины парень.

Ландыши, ландыши —

Светлого мая привет.

Ландыши, ландыши —

Белый букет…

Антонину с Егоркой на пристани никто не встречал. Она попрощалась с родней из Варгатёра, подняла тяжелый чемодан, взяла сына за ручку.

– Дядя Саша, наверное, еще не успел купить твои любимые батончики, – улыбнулась Антонина. – Заявимся сейчас, как снег на голову. Шура, наверное, на работе. Но ничего, чемодан оставим и пойдем к ней в гастроном, – сказала Антонина, быстро привыкая к городу, к его ритму, к его звукам. А поездка в леспромхоз, которую можно назвать бегством, бегством то ли из города, то ли от самой себя, как сон с лучами утреннего солнца, уходила в прошлое, и на фоне привычного городского пейзажа казалась сейчас лишь приключением, слава богу, со счастливым концом. И, как ни странно, Антонина не думала с тревогой о будущем, а напротив, в её душе был покой, умиротворение и даже радость от предстоящей встречи с любимой сестрой и встречи с городом, который она полюбила уже не меньше, чем свой Варгатёр.

Поднявшись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, Антонина, несмотря на то что немного запыхалась, останавливаться не стала, а быстро прошла по длинному коридору и уже у двери поставила тяжелый чемодан на пол. Чтобы перевести дыхание, Антонина не стала в ту же секунду стучать в дверь, а, глубоко вздохнув, посмотрела на сына. Егорка в отличие от мамы дышал спокойно и, несмотря на достаточно длинный путь от пристани, не выглядел уставшим. За тонкой дверью в это время звякнула стеклянная пробка о стеклянный графинчик, и после небольшой паузы раздались звуки мелодии, уже слышанной на пристани песни «Ландыши, ландыши», но уже в исполнении Александра Федоровича.

Антонина постучала.

– Да-да,