Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Антонина открыла дверь. Александр Федорович, не ожидая увидеть таких гостей, перестал жевать и мурлыкать себе под нос модную мелодию.

– Вот это да! Откуда?! – Александр Федорович вскочил с венского стула.

– Егорка батончиков захотел, – сказала шутливо Антонина.

– Вот это да! – повторил Александр Федорович, схватил тяжелый чемодан, занес его в комнату. – Располагайтесь. Шурик на работе, а у меня сегодня выходной, коньячком балуюсь. Тоня, хотите?

– Я же не пью, – улыбнулась Антонина.

– Ну, тогда ешьте бутерброды, я сейчас пельмени поставлю варить. А тебе, Егор, шоколадка – держи! Ты ел когда-нибудь шоколад?

– Баба Вася меня сахаром кормила, – гордо сказал Егорка.

– А кто это, баба Вася? – спросил Александр Федорович.

– Вечером расскажем, а сейчас пойдем прогуляемся, к Шуре на работу зайдем… Так что пельмени не ставьте, спасибо, Александр Федорович, – улыбаясь, сказала Антонина.

– Спасибо, дядя Саша, – сказал Егорка. Он снял бумажную обертку и хотел уже попробовать на зуб блестящую фольгу, в которую был упакован шоколад, но Антонина ему помогла, аккуратно освободила коричневую в квадратиках плитку. Егор откусил кусочек и замер, чувствуя, как сладкий шоколад тает во рту. Вкус был настолько необычным, что, когда Александр Федорович спросил:

– Ну как, нравится?

Егорка ответил:

– Батончики вкусней!..

Новосибирск рос и преображался, казалось, прямо на глазах. Антонина шла, держа за ручку Егорку, и удивлялась переменам. То тут, то там возвышались, казалось, упираясь в само небо, строительные краны, большой желтый каток медленно катил по Красному проспекту, утюжа черный, дымящийся еще асфальт, березки, высаженные в скверике перед Оперным театром прошлой осенью, дружно принялись и трогательно оттеняли серый монументальный фасад театра своими живыми белыми стволами и кучерявыми зелеными кронами. Они, действительно, напоминали скромных деревенских девушек, но смотрелись на фоне театра удивительно гармонично. В самом воздухе витал непривычный запах молодости и свободы, кругом слышался смех и обрывки музыки. Стайки молодых девчонок и парней, словно паря над землей, проплывали мимо… Было ли это действительно так, или только казалось Антонине, на контрасте с леспромхозом, трудно было сказать. Но новый асфальт укладывали, и белоствольные березки играли зелеными кудрями…

Когда тяжелый каток укатил подальше, Егорка остановился. Остановилась и Антонина. Егорка, высвободив ручку, присел, потрогал пальчиком еще теплый и податливый черный асфальт.

– Мама, эта черная земля качается! – И Егорка сделал осторожный шаг, ступив на черную необычную «землю».

– Сынок, это асфальт! Он скоро затвердеет, и по нему будут ездить машины, – улыбнулась Антонина.

– А люди смогут по нему ходить? – спросил, немного волнуясь, Егорка.

– Конечно, и ты первый, кто будет это делать! Смотри, ты же уже по нему идешь, – засмеялась Антонина.

Егорка тоже почему-то засмеялся и побежал по новому асфальту вслед за катком, ощущая под своими тонкими подошвами теплую и ласковую черную «землю», которая ничуть не хотела его стряхнуть с себя, да так, чтобы он непременно упал.

К Шуриной работе они подошли в шестом часу вечера. До закрытия гастронома было еще почти три часа, спешить было некуда, и Антонина с Егоркой перешли Красный проспект и пошли по аллее сквера. Июньское солнце, палившее с неба целый день, стало клониться к западу, его лучи кое-где начали застревать в крышах высоких зданий, но все равно было жарко – асфальт, бордюрный камень и даже скамейки, впитавшие за день солнечный жар, отдавали теперь миру свое тепло. Антонина с сыном уселись на свободную скамейку. Егорка, одетый в короткие шорты, подскочил.

– Жжет? – улыбнулась Антонина, ощущая сквозь ткань платья, нагревшиеся крашеные деревянные брусья.

– Ага, – сказал Егорка.

– Садись на мое место – я уже его остудила. – Антонина присела рядом.

Егорка осторожно прикоснулся рукой к скамейке, она не была уже такой горячей, и смело забрался на нее. Посмотрев внимательно по сторонам и не увидев ничего, чтобы его могло сильно заинтересовать, он помахал ножками – это было делать не совсем удобно, потому что скамейка закруглялась книзу, и тогда он от скуки откинулся на спинку скамейки. Спинка еще была горячей, но не так уж чтобы сильно, и Егорка терпеливо выжидал: когда же она еще сильнее остынет. Но и это занятие быстро ему наскучило, он соскочил на асфальт, взглянул на маму и побежал по аллее в сторону Оперного театра. Сначала он бежал не спеша, а потом понесся что было мочи. Вязкий жаркий воздух неохотно расступался, но вскоре под Егоркиным напором, а может, от того, что солнце спустилось еще ниже на запад и уже грело лишь чуть-чуть, лицо, шею, оголенные руки и ноги овеял легкий ветерок, который, впрочем, не сильно-то и освежал.

Пробежав почти до самых колонн театра, он остановился. Ему было любопытно взглянуть на эти гигантские серые громадины вблизи, потрогать их руками, но без мамы было это делать боязно, поэтому он повернул назад. Назад он бежал уже не с такой скоростью, но все же немного вспотел и запыхался. Остановившись рядом с мамой, он глубоко вздохнул, выдохнул и сказал:

– Пойдем. – И увлек Антонину за собой.

Они медленно шли возле колонн, Егорка трогал шершавые и тоже нагревшиеся за день серые колонны, смотрел вверх, куда они поднимались, чтобы поддерживать крышу, и шли дальше, пока не дошли до высокой двери. Егорка потянул дверь за массивную ручку, встав для этого на цыпочки, но не тут-то было – дверь даже не шелохнулась. Тогда Антонина открыла тяжелую дверь, и они вошли вовнутрь. Помещение было небольшим, но с высоченным потолком. На одной стене висела большая красочная картина с бородатым дядькой, а на противоположной стене были небольшие застекленные оконца.

– Это касса. Здесь продают билеты в театр, – пояснила Антонина.

– А этот дядя на афише – Иван Сусанин. Он врагов завел в дремучий лес, где их съели волки, – сказала Антонина.

Егорка на мгновение замер, рассматривая афишу, потом потянул Антонину к кассам.

– Хочу на волков посмотреть, – сказал он.

Антонина улыбнулась:

– Сынок, волков мы посмотрим в зоопарке, а здесь все ненастоящее: людей изображают артисты, вместо того чтобы говорить – поют, и лес на сцене картонный. – Антонина вдруг отчетливо вспомнила сон, приснившийся на пароходе.

– Пойдем отсюда, сынок, – сказала она расстроенно.

И они пошли в гастроном, который был совсем рядом, через дорогу, но казался совсем другим миром, где было все по правде, все по-настоящему. Хотя дорогущие банки с черной икрой, выставленные на витрине, у многих прохожих вызывали сомнение. Но сестренка Шура была точно настоящей и обрадовалась она появлению в магазине Антонины с Егоркой тоже по-настоящему. И, когда пыл встречи прошел и Егорка был вознагражден долгожданным кульком батончиков,