Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Ой, тошненько! — стонал хохочущий Тихон. — Ой, не могу! Пробежал мимо — да прямо в отхожее место. Не иначе, медвежья болезнь схватила со страху-то... Ой, не могу!

Аксинья, стоя в дверях, хихикала. Алексей, переминаясь с ноги на ногу, улыбался как-то неуверенно, не зная, можно ли ему смеяться в присутствии хозяина. Наконец Таракан, вытирая слезы клетчатым платком, приказал:

— Сходи-ка, Алексей, посмотри, чего там наш «покойник» делает.

Тот вернулся сразу же и снова встал у дверей.

— Ну, что?

— Да он заперся. Крючок набросил.

Время шло, а Софрон не показывался. Таракан отправился сам поглядеть. Тихон лениво побрел за гробовщиком. И вдруг Артемка услышал треск ломаемых досок. Предчувствие чего-то страшного сорвало его с места, он бросился в узенький коридорчик и увидел, как Тихон плечом пытался открыть дверь в отхожее место. Она не поддавалась. Тихон бросился в мастерскую за топором, а хозяин, сразу как-то слинявший, повторял про себя тихим голосом:

— Ой, мамоньки! Ой, мамоньки!

Наконец Тихон топором проломил доски в двери, сунул через дыру руку к крючку... Дверь, скрипя, открылась, и все увидели Софрона, висевшего на ленте, оторванной от савана.

Спасти Софрона не удалось.

Его положили на верстак, откуда он каких-нибудь пятнадцать минут назад соскочил, потеряв рассудок.

Помрачневший гробовщик ходил по мастерской, хлопая себя по бедрам, что-то бормоча себе под нос. «Полиция... Десять целковых... — разобрал Артемка. — Врачу пятерка, ах ты...»

Подойдя к конторке, Таракан выдвинул ящик, поскреб там рукой и вдруг остервенело посмотрел на Артемку:

— С вечера... руп здесь лежал. Где он? Куда делся?

— Я не брал, — прошептал Артемка.

Таракан взвизгнул, схватил лежавший на конторке металлический аршин и, размахнувшись, ударил мальчика по голове. Артемка повалился на пол, закрыв лицо руками. Из мастерской выскочил Тихон, схватил Таракана за воротник и толкнул его в угол.

— Вор! — орал Таракан. — Все едино убью! Убью, гадину!

— Хватит тебе! — крикнул Тихон. — Убил одного.

Подняв Артемку, он понес его на руках и осторожно положил на нары. Куском тряпки Тихон стер на лице мальчика струйку крови, плеснул на него из кружки воды, и Артемка, застонав, очнулся.

* * *

После того как повесился Софрон, Тихон как-то переменился. Угрюмый, неразговорчивый, он куда-то исчезал по вечерам и возвращался далеко за полночь под хмельком, не замечая никого.

В мастерской отлучки его переживали по-разному. Аксинья злилась: ей казалось, что любовник бросил ее. Таракан считал, что Тихон связался с пьяницами, может даже с ворами. Ему было жаль терять работника, и однажды, когда столяр особенно долго не возвращался, Багров побежал в полицию. Но Мишка Косой, полицейский шпик, успокоительно сказал:

— Да ты не беспокойся, Тишка наш человек.

Пожалуй, больше всех пострадал от этой перемены Артемка, почувствовав себя одиноким.

Долгими вечерами, лежа на нарах (теперь он занимал место Софрона), он вспоминал Питер. Артемке редко приходилось видеть отца, и в памяти сохранились только его добрые, внимательные глаза да жесткие руки. Запомнилось, как однажды отец, скупой на ласку, поставил его между колен и молча погладил ладонью по лицу. Мальчик отшатнулся — жесткая, бугристая отцовская ладонь царапала кожу... Что он запомнил еще? Мрачную ночь, когда к ним явились жандармы и какие-то штатские. Отец еще не приходил. Обыск окончился быстро — в комнате почти не было вещей. Откуда-то из-за печки штатский вытащил сверток, перемазанный сажей, и торжествующе воскликнул: «Ага, все-таки есть!» Сверток развернули, и на столе при тусклом свете керосиновой лампы блеснули стволы маленьких пистолетов.

А затем пришел отец. Он спокойно уселся у стола и спросил:

— Ну, что́ нашли?

— Ты Клевцов и есть? — поинтересовался главный жандарм.

— Клевцов и есть, — ответил отец. — И есть, и буду!

— Ну, будешь ли — неизвестно, — сказал жандарм.

— Буду! — твердо ответил отец. — Я-то буду.

Артемка навсегда запомнил этот непонятный ночной разговор отца с жандармами. И еще он запомнил, как отец попрощался с ним, как сильными руками поднял от пола и крепко поцеловал в обе щеки и в губы. Поставив снова на пол, слегка растрепал его волосы и сказал дрогнувшим голосом:

— Ну, прощай, сынок. Остаешься ты сиротой... Не забывай меня, а я о тебе каждый день вспоминать буду. И обижать себя никому не давай... Я вернусь, не сомневайся.

Артемка бросился за отцом, когда того уводили, но жандарм схватил его и крепко держал до тех пор, пока не вышли все. Тогда шагнул за порог и этот жандарм, закрыв за собой дверь.

Пожалуй, на этом и заканчивались воспоминания о той страшной ночи.

Артемка с горечью и обидой думал о том, что до отца ему не добраться, да он и не знает, где сейчас его отец... Он один, совсем один, и некому защитить его от Таракана, который его бьет и который его обманул, пообещав три рубля в месяц. Одолевали мрачные мысли... «Обижать себя никому не давай...» — звучали в памяти отцовские слова. «Не давай...» А как не давать? Потом он засыпал. Засыпал свинцовым сном, без сновидений, — так спят очень уставшие люди.

* * *

И вот неожиданно случилось нечто такое, что изменило жизнь Артемки. После обеда, когда Багров ложился спать, ученика отсылали в магазин. Он обычно садился на скамеечку с наружной стороны двери и смотрел на прохожих, стараясь угадать, зайдут они в магазин или нет. Чаще всего они проходили мимо.

День выдался серый, пасмурный; только недавно прошел сильный дождь, и чуть поодаль от магазина стояла огромная, на всю ширину улицы, лужа. Было безлюдно, словно никому не хотелось выходить в такую погоду на улицу. Артемка, сидя у дверей, зябко кутался в куртку.

Топот ног по деревянным мосткам он услышал сразу. Увидел в конце улицы бегущего человека. За ним гнались. Человек вдруг исчез, топот затих, и раздался выстрел. Вскоре преследуемый снова показался из-за поворота и побежал прямо к магазину. Артемка вскочил. Незнакомец на бегу бросал быстрые взгляды на дома, забор, деревья — очевидно, хотел спрятаться. Вот он увидел мальчика и, подбежав, коротко бросил: «Можно?»

Сам не понимая, что делает, Артемка распахнул перед беглецом дверь и следом за ним вбежал в магазин. Незнакомец, оглядевшись, кивнул на гроб и снова произнес одно слово: «Можно?» Не дождавшись ответа, он приподнял крышку, осторожно влез в гроб, растянулся в гробу, ловко прикрыл крышку над