Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

интересам всего национального целого. Тем не менее ее руководители, особенно Гамильтон, несмотря на все свои разногласия, поддержали Джефферсона. Гамильтон, считавший, что США гораздо лучше приобрести Луизиану и Флориду посредством войны (из соображений внутриполитических: бывший министр финансов надеялся, что расходы, вызванные войной, побудят президента Джефферсона понять, что уменьшение правительственной активности в военных и экономических делах не является хорошим курсом[17]), поддержал покупку Луизианы, правда увязав такой колоссальный дипломатический успех с благоприятным стечением обстоятельств и считая его одним из особенных знаков Провидения, «которое неоднократно спасало нас от последствий собственных ошибок и порочности»[18].

В те же годы Гамильтон, развивая одну из политических особенностей федералистской партии, а именно нативизм, недоверие и неприязнь к иностранным мигрантам, сперва протестовал против увеличения иммиграции в США, что было одним из пунктов политической программы Джефферсона. Из цикла статей в газету New-York Evening Post («Нью-йоркские вечерние новости»):

Приток иностранцев должен породить, следовательно, разнородную смесь; он растлит и изменит национальный дух; запутает и посрамит общественное мнение; внедрит иностранные склонности. В строении общества гармония составляющих его компонентов исключительно важна, и все, что склонно превращать его в несогласованную смесь, должно иметь калечащие последствия. […] В годы младенчества страны, когда не хватало людей, было разумным поощрять натурализацию; но теперь наше положение поменялось. Кажется, согласно последней переписи население выросло на треть; получив то, что возможно от заграницы, кажется вполне ясным то, что наше население растет достаточными темпами для обеспечения силы, безопасности и заселенности государства. Но сказанное не означает призыва к тотальному запрету предоставления иностранцам права гражданства. […] Предоставлять иностранцам без разбору право гражданства в момент, когда они прибыли в нашу страну, как это предлагает сделать президент в своем послании, было бы ни чем иным, как внесением троянского коня в цитадель нашей свободы и независимости[19].

Другим шагом в этом направлении стал проект «христианско-конституционалистских обществ», которые должны были обеспечивать нужное идеологическое воспитание иммигрантов в духе верности христианству и американской конституции, а, сверх того, «способствовать всеми законными мерами избранию подходящих людей»[20].

У покупки Луизианы было и еще одно следствие: правящие демократо-республиканцы после очень недолгих колебаний решили использовать «расширительное» толкование Конституции США, ранее отстаиваемое своими федералистскими оппонентами, для облегчения аннексии, а саму покупку оплатить облигациями государственного долга. Тем самым, из соображений государственного интереса, администрация Джефферсона легитимизировала основные положения программы федералистов: государственный долг и энергичное центральное правительство. Но пока что до полного синтеза программ федералистов и программ демократо-республиканцев было еще далеко.

Более того, следовало опасаться, что ресентиментом озлобленной части федералистов могут воспользоваться беспринципные авантюристы вроде Бёрра – который стремился отколоть от США северо-западные штаты. Гамильтон приложил все усилия, будучи уже частным лицом, для срыва этого плана. Он призывал как мог своих соратников к умеренности и добился провала сепаратистских замыслов. Это привело к знаменитой дуэли с Бёрром – Гамильтон погиб, но своею смертью сделал невозможным какое бы то ни было сотрудничество Бёрра с федералистами; Аарон Бёрр оказался «без гроша в кармане, под угрозой быть лишенным прав избирателя в Нью-Йорке и под угрозой быть повешенным в Нью-Джерси»[21] и бежал на запад страны, в Кентукки.

В своем последнем письме от 10 июля 1804 года Александр Гамильтон написал: «Я выражу в этом письме только одно чувство, а именно, что расчленение нашей империи будет очевидной жертвой великих положительных достижений без какой бы то ни было компенсации; оно не излечит нашу реальную болезнь, чье имя – ДЕМОКРАТИЯ [выделено в оригинале], яд которой с разделением станет более сконцентрированным в каждой части и потому более сильным»[22]. До самого смертного часа Александра Гамильтона волновала целостность его страны и прочность ее внутреннего строения.

В эти годы, с точки зрения автора, величие Александра Гамильтона как государственного деятеля проявилось как никогда ярко. Не так уж трудно призывать других к самодисциплине и подчинению, когда у руля стоишь ты сам – сложнее найти в себе силы следовать этим принципам, когда находишься в безнадежной оппозиции к правительству. И тем не менее и во время выборов 1800 года, и во время покупки Луизианы, и во время угрозы северного сепаратизма Гамильтон находил в себе силу воли, чтобы подняться над мелочным политиканством и поддержать наиболее правильный государственный курс: мирный и компромиссный транзит власти, территориальную экспансию и территориальную целостность страны. У Генри Кэбота Лоджа были все основания для того, чтобы сказать:

Никто из людей того времени, кроме Вашингтона, не был так же, как Гамильтон, пропитан национальным духом. Для Гамильтона этот дух был самым сердцем его государственной деятельности, сутью его политики […] Во время, когда американская национальность не значила ничего, он один понял ее великую концепцию во всей полноте и отдал для того, чтобы сделать ее осуществление возможным, всю свою волю и весь свой разум[23].

Однако столь внезапные дипломатические успехи (покупка Луизианы, экспедиция против североафриканских пиратов – первая заморская военная операция американцев) в сочетании с внутриполитическим успокоением и успешным развитием страны привели к своего рода головокружению от успехов. Когда Наполеон I в 1806 году объявил континентальную блокаду для экономического удушения Британии, а британцы ужесточили морскую блокаду Франции, США оказались меж двух огней. Президент Томас Джефферсон, столкнувшись с тем, что обе великие западноевропейские державы того времени игнорируют американские интересы (например, британцы как с 1783 года насильно вербовали американских моряков на свои суда, так и продолжали это делать), решил, что торговля с США достаточно важна для них, чтобы сыграть роль рычага для воздействия на них. В декабре 1807 года Конгрессом, контролируемым партией Джефферсона, был принят Акт об эмбарго, который запрещал американскую внешнюю торговлю. Последствия – с точки зрения изначальной задумки эмбарго – оказались печальными: американская морская торговля серьезно пострадала, в отличие от британской, убытки, понесенные от эмбарго, способствовали возрождению Федералистской партии. В общем, уже весной 1808 года стало ясно, что от эмбарго нужно отказываться – что и было сделано в последние дни пребывания Томаса Джефферсона на посту президента США.

Однако у каждой монеты есть две стороны. У неудачи эмбарго были и свои позитивные последствия для страны. В дипломатической области выяснилось (в очередной раз), что США не могут полагаться ни на Англию, ни на Францию и что у них самих нет достаточно сил, чтобы добиться уважения своих интересов, побочным следствием стало улучшение русско-американских отношений. В 1809 году были установлены русско-американские дипломатические отношения. Александр I так видел политику Российской империи в отношении США: «Я стремлюсь иметь в