Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

США соперника Англии»[24]. Джефферсон же писал, что он «убежден, что из всех стран Россия наиболее дружественна к нам»[25]. Две страны оказались похожими даже в своих затруднениях – континентальная блокада и разрыв отношений с Англией ударили по русской экономике не менее ощутимо, чем по американской.

В экономическом же отношении американское правительство осознало важность наличия собственной промышленности. В декабре 1807 года Джефферсон, оправдывая свою политику, заявил о необходимости «импортозамещения» (import substitution) британских товаров и тем самым поддержке отечественной промышленности. Мысль президента была подхвачена и развита новым поколением великих американских государственных деятелей. Так, Генри Клей, в будущем – одна из ключевых фигур американской политики XIX века, а на момент описываемых событий «только» председатель легислатуры штата Кентукки, 3 января 1808 года внес резолюцию, «согласно которой члены ассамблеи должны были носить одежду только из американской ткани и воздерживаться от употребления любой европейской ткани – до отмены европейских указов и декретов о блокаде. Это остроумное предложение, связавшее кентуккийский патриотизм с его растущим интересом к отечественной промышленности, прошло в палате 57 голосами “за” при 2 “против”»[26]. Шаг, не только имеющий символическое значение сам по себе, но и отсылающий к решению президента Джорджа Вашингтона на первой своей инаугурации надеть костюм, сшитый в Америке.

Это был важный политический сдвиг для Демократическо-республиканской партии, сдвиг в сторону не просто принятия той или иной части программы федералистов времен Вашингтона, но и активного внедрения ее в американскую жизнь. Американский историк писал:

Республиканская партия, выражение чувств Юга и Запада, продемонстрировала в 1810 году, что ее принципы не вполне постоянны. Она оставалась аграрной, верно, и по-прежнему сильно оппонировала федеральной централизации. Но она также отстаивала строгое истолкование Конституции и так мало правительственной деятельности, насколько это было возможно. Эти идеалы блекли по мере того, как с контролем приходила ответственность, а ответственность требовала власти. […] Продажа Луизианы прошла без отдельного конституционного обоснования. Эмбарго, с его ущербом торговле, требовало исключительно расширительного толкования статьи о регулировании торговли. […] Республиканцы, подталкиваемые могуществом национальных интересов, облачились в некоторые федералистские мантии, которые они с таким презрением втоптали в грязь в 1800 году[27].

Более того, американский капитал, лишившийся своей традиционной отдушины в виде морской торговли, вынужден был обратиться внутрь страны, к ее промышленности. «Период эмбарго и войны 1812 году оказался посевной американского индустриализма; Генри Адамс иронически отмечал тот факт, что “американские промышленники больше обязаны Джефферсону, чем северным государственным деятелям, которые только поддерживали их после их появления на свет”»[28]. Президент Томас Джефферсон это прекрасно понимал. Объясняя последствия эмбарго своим однопартийцам в столичном округе, он сказал: «Они приблизили день, когда состояние равновесия между занятиями сельским хозяйством, мануфактурами и торговлей упростит нашу внешнюю торговлю до обмена только того избытка, который мы можем потратить на те предметы комфорта, которые мы не сможем произвести»[29].

За два президентских срока Джефферсон показал себя ловким и хитрым политиком, действовавшим в полном соответствии со своим афоризмом: «То, что практично, зачастую должно преобладать над чистой теорией». Достигнув президентского поста с помощью демократической демагогии, он не внес резких изменений в работавшую государственную систему. С безошибочным инстинктом оппортуниста он пользовался благоприятной конъюнктурой; и даже ошибку с эмбарго он смог вывернуть на благо страны, даже если это означало выкинуть за борт философскую теорию о преимуществе аграрной экономики. Джефферсон, а не его соперник Александр Гамильтон в большей степени заслуживает прозвища «Американский Макиавелли», если под Макиавелли понимать не теоретика, но практика «политики возможного».

Таким образом, в средне– и долгосрочной перспективе провал эмбарго 1807 года укрепил американский политический и экономический национализм, дав стимул к ускоренному внутреннему развитию. Вот как русский исследователь Николай Болховитинов описывается характерные для того времени высказывания американских законодателей:

Еще более экспансионистские настроения характерны для членов Конгресса 12-го созыва, первая сессия которого открылась в ноябре 1811 года. «Мне представляется, – заявил член Палаты представителей Харпер, – что творец природы наметил наши границы на юге Мексиканским заливом и на севере – районами вечной мерзлоты».

Не менее интересное высказывание принадлежит члену палаты Р. Джонсону (Кентукки): «Я никогда не могу умереть удовлетворенным до тех пор, пока не увижу ее [т. е. Англии] изгнание из Северной Америки и ее территории – включенными в Соединенные Штаты… С точки зрения территориальных границ карта увеличит своей значение. В ряде мест воды Миссисипи и реки Св. Лаврентия сплетаются и Великий Распорядитель Человеческих событий (the Great Disposer of Human Events) предполагал, что эти две реки должны принадлежать одному народу»[30].

Генри Клей, к тому времени уже ставший сенатором, требовал аннексии на тот момент испанских Флориды и Кубы под предлогом недопущения их возможного захвата британцами и витийствовал: «Неужели никогда не настанет время, когда мы сможем вести наши дела, не опасаясь оскорбить его британское величество? Неужели британский посох всегда будет занесен над нашими головами?»[31]

И эти голоса были услышаны. В годы, последовавшие непосредственно за эмбарго, США проводили дополнительные военные приготовления, ожидая неизбежной, с их точки зрения, войны с Британией: строительство новых военных кораблей, дополнительные наборы в армию, возведение береговых укреплений. Однако эти приготовления оказались совершенно недостаточны для того, чтобы одолеть великую европейскую державу. Следствием стало то, что война 1812 года, пышно названная в Америке «Второй войной за независимость», превратилась в серию обидных неудач, увенчавшихся сожжением британцами Белого дома – и это при том, что основное внимание Лондона было приковано к Европе, где рушилась под ударами русских, пруссаков и австрийцев империя Наполеона, англичане были вынуждены сражаться с американцами вполсилы. Глиндон ван Дойзен так объясняет американские провалы:

Обескураживающий ход войны, из-за которого число ее сторонников сокращалось как шагреневая кожа, легко объяснить. Мэдисон как руководитель был пригоден только во время мира, энергичных действий исполнительной власти отчаянно не хватало. Финансы были в хаосе, несмотря на героические усилия Альберта Галлатина. Военные приготовления были исключительно неадекватны для выполнения поставленной задачи, Новая Англия была горько обижена и, хуже всего, не было единства целей. […] Север не волновала оккупация восточной Флориды, администрацию и юг не волновала идея аннексии Канады. Экспансионисты объединились, чтобы довести дело до войны. Как только они ее получили, они разделились из-за практических целей войны и сила и энергия правительства, и без этого достаточно слабые, были безнадежно испорчены[32].

Нисколько не оспаривая его выводы, хотелось бы указать на еще несколько факторов, способствовавших провалу замыслов экспансионистов. Прежде всего, переоценка собственных сил, даже в такой благоприятной обстановке. Во-вторых,