Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

американской армии по дисциплинированности и профессионализму офицерского корпуса было еще очень и очень далеко до европейских армий. Но упорный патриотизм американцев затянул войну и не дал британцам одержать безоговорочную победу: неудачи англичан под Балтимором и Мэном вместе с необходимостью активно участвовать в делах Европы[33] (и, что немаловажно, навязчивое желание Российской империи поучаствовать в мирном урегулировании – так, в 1813 году царь Александр I предложил свое посредничество воюющим сторонам – американцы вцепились в него, но британцы отказались) вынудили тех пойти на подписание Гентского мира (24 декабря 1814 года).

Этот мир дал США то, что им было остро необходимо: восстановление довоенного статус-кво и мирную передышку. А прекращение войны в Европе и создание Венской системы значительно улучшили стратегическое положение США. Если в 1780-е и 1790-е годы серьезное влияние на Северную Америку помимо Британии оказывали Франция и Испания[34], то после Наполеоновских войн Франция на некоторое время выбыла из числа великих держав, а Испания была страшно разорена, и в ее латиноамериканских колониях разгорались сепаратистские движения. Если в первые десятилетия своего существования «выбрать войну – означало бы открыть США для шантажа со стороны других великих держав, борьба с Испанией на юге означала угрозу британского давления на севере, борьба с Великобританией на севере сделала бы южную границу уязвимой для испанского давления»[35], то всего через несколько лет после завершения войны с Британией США смогли практически безболезненно аннексировать Флориду у Испании (1819 год). Прежний баланс сил в Северной Америке был безвозвратно разрушен: остались только Британия, входящая в свой имперский зенит, США, только-только начинавшие набирать силу, и умирающая Испанская колониальная империя – и в северо-западном углу Американского континента русские владения на Аляске. И при этом Британия, единственная реальная угроза интересам США, не могла полностью сосредоточить свои усилия только на Северной Америке: само ее положение первой державы мира заставляло ее «присутствовать» всюду, прежде всего в Европе, где Англии нужно было уравновешивать Священный союз и бдительно следить за балансом сил на континенте, чтобы не допустить второго издания Наполеоновских войн.

В этот период вновь себя отчетливо показала та же дипломатическая тенденция, о которой было сказано в 1-й главе: европейская война стала благословением для США. Если в 1790-е годы она позволила им обогатиться, то в 1800-е годы их стали сознательно усиливать те державы, которые были в плохих отношениях с Англией. Самым ярким примером является продажа французами Луизианы. В этот же период укоренилась традиция хороших взаимоотношений между Российской империей и Соединенными Штатами Америки: опять-таки на основе общей англофобии и отсутствия точек, в которых русские и американские интересы сталкивались бы прямо.

Но Гентский мир означал изменение и американской внутренней политики. Уже в 1815 году англичане попытались за счет демпинга разрушить молодую американскую промышленность. На это последовал комплексный ответ. Вот как описывает эволюцию американской политики Ричард Хофштедтер:

…войны также уничтожили различия между республиканцами и федералистами. […] В 1816 году республиканцы провели тариф гораздо более высокий, чем тариф Гамильтона. Они, не федералисты, дали начало американской протекционистской системе [выделено в оригинале].

И война должна финансироваться. Республиканцы, по которым ударил отток средств на военные расходы и финансовый саботаж Северо-Востока, столкнулись с горькой дилеммой: либо они должны на коленях просить о помощи откупщиков, либо они должны разрешить создание нового национального банка, чтобы заполнить вакуум, созданный ими, когда они позволили истечь хартии банка Гамильтона. Они предпочли второй путь – и вскоре республиканские газеты начали перепечатывать аргументы Александра Гамильтона в пользу конституционности Первого банка Соединенных Штатов! […] Второй банк, похожий по структуре на гамильтоновский, получил хартию от республиканцев в 1816 году. К концу 1816 года партия Джефферсона взяла весь комплекс федералистских политик – относительно промышленности, банков, тарифов, армии, флота, в общем, всего – и все это при администрации друга, соседа и наследника Джефферсона, Джеймса Мэдисона. Как жаловался Иосия Куинси, республиканцы «перефедералистили федералистов». К 1820 году они полностью убрали соперничающую партию, но ценой принятия ее программы[36].

Таким образом, синтез первоначальных американских политических партий стал полным. Новый президент Америки, Джеймс Монро, близкий друг Мэдисона и Джефферсона, возвестил «эру добрых чувств», во время которой партийные страсти угасли под сенью общеамериканского национализма, настолько, что даже формально правящая партия (Демократическо-республиканская) в этот период практически прекратила свою работу, а на выборах 1820 года оппозиция даже не выставила своего кандидата в президенты (!).

Следствием внутриполитической стабилизации и укрепления внешнеполитического положения стал первый самостоятельный шаг американцев на мировой арене: «доктрина Монро». Великобритания, обеспокоенная перспективой господства в Европе Священного союза России, Пруссии и Австрии, попыталась, по выражению тогдашнего премьер-министра Джорджа Каннинга, «призвать Новый Свет, чтобы восстановить баланс сил в Старом Свете». Поэтому Великобритания предложила США совместную декларацию, прямо направленную против всякой попытки вмешательства европейских монархических держав в разворачивавшиеся латиноамериканские революции. Само собой, предложение было сделано не без задней мысли. Во-первых, Англия обоснованно надеялась на то, что победа революций в Латинской Америке вручит эти новорожденные страны прямиком в руки британской «неформальной империи»; во-вторых, эта мера позволила бы испортить взаимоотношения между США и европейскими державами и тем самым снизить вероятность того, что европейские державы попытаются усиливать США как противовес Британии. Однако благодаря прозорливости и проницательности государственного секретаря Джона Куинси Адамса в итоге «доктрина Монро» стала сепаратной американской декларацией, направленной против вмешательства в дела Американского континента любых не-американских держав – в том числе и Великобритании.

Но за видимостью внутреннего спокойствия и устойчивого развития таились мощные силы раздора. Паника 1819 года – первый финансовый кризис в истории США, во время которого правительству пришлось вложить немало, по тогдашним меркам, средств, чтобы выручить Банк США, – дискредитировала в глазах многих пострадавших банки в целом и Банк США в особенности. Решение Верховного суда США по делу «Маккуллох против Мэриленда»[37] вновь подтвердило «косвенные полномочия» правительства США и то, что решения центрального правительства важнее решений отдельных штатов. Это раскололо демократо-республиканцев, придав сил старой гвардии этой партии, твердо отстаивавшей права штатов. А кризис 1820 года, возникший из-за вопроса распространения рабства на новые территории, разрешенный – благодаря ловкости и гибкости Генри Клея – Миссурийским компромиссом[38], начал оформленное противостояние между торгово-промышленными северными штатами и аграрно-плантаторскими южными штатами.

Таковы были выводы, сделанные Америкой из войны 1812–1815 годов: развитие своей промышленности и инфраструктуры для превращения в самодостаточную державу, ставка на политический национализм и консерватизм внутри страны, ставка на дальнейшую экспансию на Американском континенте. Но, как и в прошлом веке, эта политика наткнулась на то же препятствие: она вступала в прямое противоречие с денежными интересами аграрной Америки