Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

солнце. Их отличительной чертой являлась также скорость, с которой они норовили запустить лапы под мою одежду. Я вызывала подобные желания у большинства мужчин, но они не пытались осуществить их до того, как выпьют по несколько кружек вина, а тем более в присутствии моих родителей.

– Ты – аппетитная молодая женщина, – часто говорила матушка, – и глупо забывать об этом. Если когда-нибудь мужчина схватит тебя так, как я и объяснять не хочу, тебе останется только одно – лягаться и кричать. Не вздумай пищать, визжать или голосить, не паникуй и не трепыхайся. Не забывай, чья ты дочь, – лягайся и кричи с достоинством.

Полагаю, что я кричала и, смею заявить, с достоинством, но он так крепко вцепился в меня, что с моих губ не слетело ни единого звука. Лягаться мне не пришлось – выскользнуть из его потных рук оказалось проще, и я побежала разыскивать матушку. Ее уже окружили мужчины и лошади, но матушка преисполнилась решимости избавиться от них, поскольку терпеть не могла скотину в любом обличье. Батюшку тоже окружили. Должна сказать, что я гордилась матушкой.

– Я – Мелизанда де Транкавель, – твердо сказала она. – Мелизанда из рода Транкавелей. Это – моя дочь. Это – мой муж.

Моя матушка приберегала свою фамилию именно для таких случаев, а оставила ее не то из-за упрямства, не то по настоянию деда, – мне это доподлинно неизвестно. Я тоже имела право выбора, но взять матушкину фамилию было бы нечестно по отношению к батюшке, а взять батюшкину – просто глупо. Как говорила матушка, «у торговцев и крестьян нет фамилий. Они заводят детей, и дети их – просто бесфамильные сорванцы». Таким образом, из уважения к батюшкиной мельнице я приняла фамилию Сен-Тибери, а полностью мое имя звучало так: Перроннель де Сен-Тибери. Дедушка пришел в восторг. Некоторые утверждали, что именно этот восторг свел его в могилу раньше времени и явился причиной того, что дядюшка Крепен уселся на змей. Правда, еще одна семья носила фамилию Сен-Тибери, но дедушка твердо заявил: «Если они против, то пусть разговаривают с Транкавелями». Семье этой так и не довелось выразить свое мнение по данному вопросу, поскольку прославилась я отнюдь не под своей фамилией и даже не под фамилий Транкавель.

Вопрос о том, действительно ли дедушку убил выбор имени, сделанный матушкой и мной, имеет чисто академический характер, – для нас он тоже оказался смертельным.

А сейчас матушка постепенно теряла терпение. Подходило время обеда, а таких людей, как крестоносцы, в дом не приглашают, из каких бы далей они ни прибыли. Она гордилась своим происхождением, и народ попроще даже на лужайку не пускала, – а чужестранцы вели себя как мальчишки в заводи, совершенно не сдерживаясь: сплошная толкотня, похотливые взгляды и хохот.

Матушке пришлось сделать еще одну попытку.

– Меня зовут Мелизанда Транкавель, – произнесла она. – Вы знаете о высоком происхождении моей семьи и знаете, какое положение я занимаю в обществе. Вот моя дочь Перроннель, а вот мой супруг.

Человек, так неприятно поразивший меня – явно предводитель отряда, но не из тех, кто лезет вперед, отстает напоказ или держится особняком, – не счел нужным представиться, что весьма задело матушку.

– Имущество Транкавелей конфискуется, – заявил он. – Это приказ, подтвержденный печатью короля Филиппа.

Матушка задохнулась от неожиданности, и прежде чем она пришла в себя, чужеземец продолжил:

– А что касается ваших причудливых имен, милые дамы, то могу вам сообщить, что у меня есть тетка по имени Мелизанда и сестра по имени Перроннель, и я наградил ребенком и ту и другую.

Его люди заржали и стали повторять его слова, как это делают все мужчины.

Батюшке удалось сдержаться, ведь перебранка не способствует ни покупке зерна, ни тем более продаже муки.

– Правами на мельницу я обязан графу Тулузскому, – объяснил он. – Пусть берега реки ему не принадлежат, зато вода – его собственность. Я вассал, и он, несомненно, будет рад объяснить это кому бы то ни было.

– Мы договорились с Тулузским, – не удосужившись даже прибавить титул, заявил этот мужлан, – и конфискуем ваше имущество. Кстати, и папа Иннокентий дал на это свое благословение.

Батюшка мой был известен как человек, который может раздавить руками человеческий череп, побороть медведя и укротить любую лошадь.

– Кроме того, – мягко произнес он, – меня зовут не Транкавель.

– И меня тоже, – добавила я.

– А, так ты сожительствуешь с чужой женой? Очень хорошо. А теперь, мой добрый мельник, отойди и оставь нас с женщинами наедине. Мы сделаем то, что положено.

– О чем это вы? – спросила я.

В наших краях женщины часто задают вопросы, пусть даже отвечают им не всегда.

– Я должен сжечь тебя на костре, – ответил он. – Место здесь сырое, а мне и в сухих-то местах жечь женщин не нравится. Они пахнут от этого далеко не так сладко, как живые.

Его соратники сочли эти слова еще одной великолепной шуткой. Взгляды, что они бросали на меня, напоминали те, которыми батюшка одаривал матушку в легком подпитии.

Их предводитель снова вцепился в меня, как будто он имел на это право и хотел воспользоваться им, а вовсе не для того, чтобы вывести батюшку из себя.

– Меня зовут де Монфор, – представился он мне, очаровательно улыбнувшись и обдав своим жарким дыханием.

Я заметила, что зубы у него прекрасные, за исключением некоторых, начинающих чернеть.

– Я – брат графа Симона и, если уж на то пошло, маленького Амори тоже, хотя я и не прикажу своему пажу показать вашей милости мой щит. Я рожден во грехе, как и большинство членов вашего семейства. При крещении я получил имя Мёд он, по названию усадьбы моей матери, но тем не менее люди не зовут меня ублюдком. Они знают меня как Мердена. Это – достойный титул.

Еще одна колкость в адрес матушки.

– В наших краях Мерден означает «дерьмовая харя».

Его руки шарили по моему телу, норовя залезть под юбки. Я сопротивлялась изо всех сил.

– Если я когда-нибудь сделаю не самую худшую мерзость из всех возможных, можете назвать меня святым, но пока мне неохота быть причисленным к их лику. Сколько бы свечей ни горело за меня на Небесах, я все их отдам за то, чтобы насадить на одно место хорошенькую женщину.

Насадить на это место меня оказалось не так-то просто: мы настолько тщательно укутываем некоторые части своего тела, что и луч солнца туда не пробьется, однако руки его опережали все остальное и вели себя все наглее и наглее.

«Если ты позволишь мужчине потрогать тебя под юбкой, – учила