Красный. Пепел - Максим Александров

На седьмой день монголы пошли на приступ детинца. И в этот момент Гостомысл решил действовать.

Олег узнал об этом от Роди: боярин с десятком холопов пытается открыть ворота.

Олег побежал. У ворот кипела схватка. Гостомысл, красный, потный, в дорогом кафтане, стоял у засова и кричал:

— Откройте! Мы сдаёмся!

— Стоять! — голос Олега перекрыл шум.

— Ты погубишь нас всех! Если мы сдадимся сейчас — они пощадят город!

— Они не пощадят никого. — Олег вынул меч. — Ещё слово — и ты умрёшь. Не от монгольской стрелы. От моего меча. Как предатель.

Гостомысл побледнел. Его люди опустили оружие.

— Взять его. В поруб. Родя, возьмёшь десяток. Никого к воротам не подпускать.

Седьмой штурм захлебнулся к вечеру. Монголы отступили. Но это была лишь передышка.

Олег стоял на стене, глядя, как монголы откатываются от детинца. Внизу, у ворот, ещё догорали остатки тарана, и запах палёного дерева смешивался с запахом крови и смерти. Он уже хотел спуститься, чтобы проверить посты, как вдруг услышал крик:

— Княже! Княже!

Олег обернулся. Со стороны южного прясла, пробиваясь сквозь толпу ополченцев, бежали четверо дружинников. Они несли что-то тяжёлое на плаще — что-то, что Олег узнал мгновенно, ещё до того, как разглядел лица. По тому, как они бежали, как смотрели вперёд, как их руки сжимали края плаща, — он всё понял.

Он спрыгнул со стены, даже не заметив высоты, и побежал к ним.

Дружинники опустили плащ на землю у ворот. На нём лежал Юрий.

Он был без сознания. Лицо его было серым, как пепел, и только губы шевелились, словно он пытался что-то сказать. Кольчуга на груди была пробита — стрела вошла чуть ниже ключицы, и кровь, тёмная и густая, пропитала ткань под ней. Олег опустился на колени, взял брата за руку. Рука была холодной.

— Живой, — сказал один из дружинников, и голос его дрожал. — Я видел… он упал, когда отбивали пролом. Мы его вынесли. Он жив. Но…

— Но что?

Дружинник опустил глаза.

— Стрела глубоко. Мы её не вытащили — боялись. Он крови много потерял. Лекарь уже бежит.

Олег сжал руку брата. Юрий приоткрыл глаза — мутные, ничего не видящие.

— Брат… — прошептал он.

— Я здесь, — сказал Олег. — Я здесь. Молчи.

Юрий попытался улыбнуться — но не смог. Его глаза снова закрылись.

Олег поднялся. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало.

— Отнесите его в терем. Осторожно. И чтобы лекарь был там через пять минут. Я приду, как только проверю стены.

Дружинники подхватили плащ. Юрий, бледный как полотно, лежал на нём неподвижно. Они понесли его к терему, и Олег смотрел им вслед. Он знал, что должен идти на стены. Должен проверить посты. Должен убедиться, что монголы не вернутся до утра. Но ноги не слушались.

Он стоял у ворот, глядя на тёмный проём, в котором скрылся брат, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное, неумолимое. Он знал, что это такое. Он видел это слишком много раз в своей прошлой жизни. Раненый, который теряет кровь. Бледное лицо. Холодные руки.

«Не сейчас, — сказал он себе. — Не сейчас. Ты нужен живым. Сначала стены. Потом — Юрий».

Он развернулся и пошёл на стены, оставляя брата в руках лекаря. За его спиной в тереме зажглись огни — свечи, факелы, светлячки надежды, которая уже угасала.

Олег стоял на стене детинца и смотрел на горящий посад. Рядом возник Мирослав.

— Юрий зовёт. Плох он. Совсем плох.

Олег пошёл в терем. Юрий лежал на лавке в трапезной. Жар сжигал его пятый день. Свечи у изголовья бросали дрожащий свет на его лицо — жёлтое, как воск.

— Оставьте нас, — сказал Олег.

Монах вышел. Олег опустился на колени и взял руку брата. Рука горела.

— Брат, — сказал Юрий, и голос его был слабым, как шелест листьев. — Ты здесь.

— Здесь, брат.

— Слушай. Я умираю. Я хочу, чтобы ты знал: я не ошибся в тебе. Помнишь, тогда, в мае, когда ты сказал мне, что Рязань обречена? Я не поверил. А теперь вижу — ты был прав. Ты всё предвидел. Ловушки, ямы, колья, «чеснок», башни, камнемёты, самострелы… я смотрел со стены и не верил глазам. Они потеряли тысячи. Ты выиграл нам время. Ты выиграл нам гордость.

— Мы ещё держимся.

— Держитесь. Но завтра — не удержитесь. — Юрий закашлялся, на губах показалась кровь. — Поэтому — слушай мой последний приказ. Уводи людей. Сейчас. Ночью. В лес. В твой «Медвежий угол». Я знаю, ты готовил это. Исполни.

— А ты?

— Я уже мёртв. Просто тело ещё не поняло. Не трать время на меня. Спасай живых. И возвращайся. Не сейчас. Потом. Возвращайся и отомсти. За меня. За город. За всех.

— Я вернусь, — сказал Олег, и голос его дрогнул. — Клянусь тебе. Клянусь памятью отца. Я вернусь и отомщу.

Юрий закрыл глаза. Его дыхание стало редким, прерывистым. А потом — остановилось.

Олег сидел рядом с телом брата и не мог плакать. Слёз не было. Была только ярость — холодная, спокойная, какой он никогда не испытывал раньше.

Он встал. Снял с груди Юрия княжескую гривну — серебряную, с чернью, знак власти. Надел на себя. Металл был ещё тёплым от жара, сжигавшего брата. Олег поправил гривну и вышел из трапезной.

В сенях, при тусклом свете лучин, его ждали люди. Мирослав, Стоян, Корней, Жданко, Родя и Лука, Фрол, Ульяна, Демьян. Все, кто ещё оставался в живых. Они стояли молча, и по их лицам Олег понял: они уже знают.

Он вышел на крыльцо терема. Перед ним, во дворе детинца, собрались последние защитники Рязани. Около сотни человек. Измученных, в прожжённых кольчугах, с перевязанными ранами, но стоящих. Дружинники Юрия — старые воины, потерявшие князя и теперь искавшие нового. Ополченцы с южного прясла — те, кого Стоян учил держать строй. Лучники Корнея — те, кто