Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Кадьяк и получит очень большую прибыль. Когда мы его спросили об этом, он сказал: «Я имел такую возможность, но никогда ее не использовал. Мне предоставлялось достаточно возможностей, чтобы я сделал шаг, который стоил бы от 20 000 до 30 000 рублей. Тогда бы меня заставили молчать как соучастника в подписи. Промышленники в Кадьяке предлагали мне большие суммы только за то, чтобы я их взял с собой в Охотск. Но я ничего не взял у этих людей и принудил Баранова отправить со мной всех тех промышленников, которые отслужили свое время и не хотели больше оставаться. В основном меня здесь ненавидят за мое бескорыстие и боятся того, что я говорю правду. На Кадьяке посягали на мою жизнь, так как я мешал воровать мошенникам. Я был даже вынужден написать прошение министру внутренних дел. Я просил отозвать меня обратно. Министр принял во внимание мою просьбу и по именному указу меня отозвали в Петербург. После того как я участвовал в шведской войне в стрелковых войсках в Финляндии, меня убеждают, особенно Чичагов (адмирал П.В. Чичагов в то время морской министр. — В.Ш.), который меня ненавидит, снова поехать на Камчатку. Американская компания предложила мне 4000, а я хотел 6000 рублей жалованья. Я моей поездкой из Кадьяка в Охотск принес большую прибыль компании. Здесь же, в Петербурге, я нанес ей вред, сказав правду. Адмирал Мордвинов (Н.С. Мордвинов — бывший морской министр. — В.Ш.) уговаривал меня принять 4 000 рублей. Булдаков и другие директора Американской компании хотели, чтобы я обязался на многие годы остаться на Кадьяке. На это я не соглашался, и Мордвинов пытался уговорить меня и Давыдова. Наконец, я сказал ему: «Я служу императору как свободный человек и могу выйти в отставку, когда захочу; сейчас у меня есть разрешение вступить в купеческую службу, не оставляя настоящей службы во флоте. Было бы подло, если бы я хотя бы только на несколько месяцев продался купцам, и тем самым злоупотребил бы этим разрешением. Мордвинов, который понял, что его красноречие не поможет, сказал Булдакову: «Не беспокойтесь, Михаил Матвеевич, пока Чичагов — министр, Хвостов будет находиться на Кадьяке». Я спросил: «Что вы хотите этим сказать?» «Ну, — сказал Мордвинов, — он вельможа (знатный человек) и может вас принудить выйти в отставку. Я сказал: «В том случае, если Чичагов может так плохо поступить, я не буду себя вести как Кушелев, я покажу Чичагову, что с Хвостовым шутить нельзя». Чичагов навредил мне и может мне еще навредить, но он никогда не будет вести себя подло и коварно по отношению ко мне… Здесь говорят, что если Хвостов будет вести переписку с министром внутренних дел и об этом узнают мошенники, бандиты и т. д., то Хвостову следует остерегаться. Они скорее его доконают, чем разрешат, чтобы обнаружились их происки».

Вместе с офицерами «Невы» на берег сошел и камергер Николай Резанов, посланный императором Александром для установления дипломатических отношений между Россией и Японией.

Появлению Хвостова и Давыдова на Камчатке Резанов был рад несказанно. Камергера более всего поразило то, что со времени их последней встречи в Петербурге друзья успели побывать на Аляске, вернуться в столицу и снова оказаться на берегу Тихого океана. Такие сорвиголовы были сейчас для камергера просто находкой!

Дело в том, что главной задачей Резанова было заключение мирного договора с Японией. Именно по этой причине Резанов получил высший придворный чин и был возведен в ранг полномочного посла. Но эта миссия закончилась полным провалом. Японские власти отказали посольству Резанова в каких-либо договорах. Более шести месяцев посольство и экипаж «Надежды» находились в Нагасаки под строгим, почти тюремным надзором, а затем отправили назад, не приняв даже подарков русского императора для микадо. Делать было нечего, и Резанов с Крузенштерном ушли в Петропавловск.

Помимо этого во время плавания камергер подвергся бойкоту со стороны Крузенштерна и его офицеров за то, что пытался взять руководство экспедицией на себя. Инструкции были составлены столь двусмысленно, что и Крузенштерн, и Резанов могли претендовать на командование. Конфликт достиг крайних пределов, и Резанов в знак протеста последние несколько месяцев плавания вообще не покидал своей каюты. В Петропавловске Крузенштерн и его офицеры принесли ему свои извинения, отношения между послом и его свитой с одной стороны и Крузенштерном и его офицерами с другой, оставляли желать много лучшего.

С появлением же Хвостова и Давыдова Резанов получал двух лично ему подчиненных опытных морских офицеров и в услугах Крузенштерна больше не нуждался.

Из дневника лейтенанта Левенштерна: «Утром я был на «Марии», чтобы посмотреть на устройство этого судна. Мачты невероятно высокие и толстые. Все на корабле так грубо сработано, что становится стыдно. Ни одна веревка не подходит по размерам и не соотносится с толщиной балок, досок, ребер и обшивки. Таким образом, это судно совсем непрочное, так как недавно оно здесь, в гавани дало течь в 6 дюймов в день. В форштевне — нехорошая трещина. Каюта, в которой живут люди, очень маленькая, так как половину ее занимает кухня. А чтобы еще сузить помещение, Машин поместил сюда еще якорные канаты. Сейчас Хвостов по-своему перегрузит и оборудует корабль… Резанов вел пустые разговоры, чтобы внушить уважение своим новым знакомым. На это Хвостов ему сказал: «Вы ведь не поедете с нами в ранге посла на Кадьяк? Если в этом качестве, то мы вас не возьмем с собой. Потому что нам слишком многому придется учиться, чтобы соблюсти все эти этикеты, которые приличествуют вашему рангу. И вообще, вы будете в этом холодном климате совершенно лишним». После этого Резанов стал очень любезен».

«Вот человек, которому нельзя не удивляться, — так писал о Резанове Хвостов в июле 1805 года. — Скажу справедливо, что я и Давыдов им разобижены: до сих пор мы сами себе удивлялись, как люди, пользующиеся столь лестным знакомством в столице, имея добрую дорогу, решились скитаться по местам диким, бесплодным, пустым или, лучше сказать, страшным для самых предприимчивых людей. Признаюсь, я не говорил и не думал, и не приписывал одному патриотизму и в душе своей гордился; вот была единственная моя награда! Теперь мы должны лишиться и той, встретившись с человеком, который соревнует всем в трудах… Все наши доказательства, что судно течет и вовсе ненадежно, не в силах были остановить его предприимчивого духа. Мы сами хотели возвратиться на фрегате в Россию, но гордость, особливо, когда сравнили чины, почести, ум, состояние, то в ту же минуту сказали себе: идем, хотя бы то стоило жизни, и ничто в свете не остановит нас… Я не могу надивиться, когда он спит! С первого дня нашей встречи я и Давыдов всегда при нем, и ни один из нас не видал его без дела. Но что