История России. От первых Романовых до Павла I - Андрей Николаевич Сахаров

сыскное ведомство сосредоточилось на установлении фактов об оскорблении чести и достоинства императрицы, непотребных высказываний о властях, ложных доносов, недоносительства и т. д. Все эти и сходные с ними «деяния» назывались преступлениями по «слову и делу государеву». К этой зловещей формуле мог прибегнуть любой пожелавший сообщить об имевшем место или затевавшемся преступлении. В абсолютном большинстве случаев такие дела были связаны с розыском по поводу сказанных (в основном в состоянии подпития) в адрес императрицы, фаворита и властей «непристойных» или «поносных» слов, чаще всего состоявших из крепких русских выражений. Это создавало почву для произвола. Результатом была гибель тысяч безвинных людей в застенках Тайной канцелярии. К ее услугам власти прибегали и для расправы со своими политическими противниками.

Наиболее громким из дел последнего рода было так называемое «дело Артемия Петровича Волынского», начавшееся весной 1740 г.

Как установлено историками, за кулисами с размахом организованного розыска стояли три первых лица государства – императрица, Бирон и Остерман, движимые инстинктом самосохранения, желанием подавить всякое стремление знати и дворянства к освобождению от засилья иностранцев. Основания для подобных опасений были. Ущемленное в национальных чувствах, русское дворянство все очевиднее проявляло недовольство. Когда вокруг бывшего астраханского и казанского губернатора А. П. Волынского, в 1738 г., после смерти П. И. Ягужинского, ставшего кабинет-министром, стали группироваться недовольные бироновщиной лица, так называемые конфиденты, то тревога властей была нешуточной. Тем более что среди них были государственного уровня чиновники. Конфиденты тайно собирались для обсуждения составленного Волынским «Проекта о поправлении государственных дел».

В придворных кругах было хорошо известно, что назначение Волынского кабинет-министром заслужено им не только трудом, но и угодничеством перед Бироном. Последний же преследовал свои цели – уравновесить приобретшего большое влияние Остермана, которому он втайне не доверял. «Свой» человек Бирона быстро освоился в хитросплетениях власти, приобрел вес и стал едва ли не единственным докладчиком при императрице, перехватив первенство у Остермана.

Дело Волынского началось с простого эпизода, когда выгнанные им из Конюшенного ведомства три проворовавшихся смотрителя по наущению Остермана в поданной императрице челобитной уличали их обидчика в злоупотреблениях по тому же ведомству. Во встречном доношении Волынский отвел все обвинения в свой адрес и по горячности и нелюбви к Остерману, не удержавшись, впал в рассуждения на тему, «какие потворства и вымыслы употреблены бывают при монархических дворах и в чем вся такая зарытая бессовестная политика состоит». Свое доношение Волынский читал многим, и в приверженце «бессовестной политики» все узнавали Остермана.

Записка не имела для Волынского вредных последствий. Империатрица лишь обидчиво и с явным неудовольствием пожурила его: «Ты подаешь мне письмо с советами, как будто молодых лет государю». Волынскому внять бы словам Анны и умерить свою горячность, однако некоторое время спустя он страшно оскорбил Бирона в деле о денежной компенсации Польше, потерпевшей ущерб от прохода русских войск через её территорию. Бирон как герцог Курляндский выступал за удовлетворение непомерно высоких денежных претензий Речи Посполитой. При обсуждении вопроса в Кабинете министров Волынский, с явным намеком на Бирона, сказал, что, «не будучи ни владельцем в Польше, ни вассалом республики, не имеет побуждений удабривать исстари враждебный России народ». Сказал верно, но слова эти, с прибавкой несуразностей, тут же передали Бирону. Они привели его в ярость, ибо ничем более нельзя было уязвить курляндца, как мнением, что он своими частными притязаниями наносит ущерб интересам России. Бирон обратился с жалобой к Анне, припомнив Волынскому и поданное им доношение с непристойными «для такой великой, умной и мудрой» императрицы наставлениями. Бирон требовал суда, уверенный в его исходе. К чести Анны Ивановны, она поначалу не хотела отдавать Волынского под суд, ибо видела, что он явится жертвой личной вражды. Бирон поставил ультиматум: «Или я, или он», грозился выехать за пределы страны. Анна вынуждена была уступить.

Следствие не затянулось, и по ходу его дворецкий Волынского под пытками показал то, что было нужно, – о возведенной якобы хуле на императрицу. «Государыня у нас дура, – будто бы говорил Волынский, – и как докладываешь, резолюции от нее никакой не добьешься, и ныне у нас герцог что захочет, то и делает». Приговор даже по тем временам был суров: 27 июня 1740 г. Волынскому отрезали язык, отсекли правую руку и четвертовали, соучастников – полковника П. М. Еропкина и советника Адмиралтейского ведомства А. Ф. Хрущова – обезглавили, остальных «конфидентов» били кнутом и сослали в Сибирь на каторжные работы или на Соловки.

О раскрытии большого заговора и последовавшем наказании его участников широко объявлено. Цель – устрашение непокорных дворян. В вину Волынскому в первую очередь было поставлено составление им «предерзновенного плутовского письма для приведения верных её величества рабов в подозрение». Вот когда аукнулись прозрачные его намеки на Остермана, «старающегося приводить в сомнение государей». Было ясно, что дело Волынского «использовали для прикрытия подлинной цели политического процесса – парализовать сопротивление шляхетства немецкому засилью». Цель эта не была достигнута. Действия Волынского, его неравная борьба с ближайшим окружением императрицы так или иначе способствовали приготовлению общества к тому, чтобы освободиться от засилья иноземцев.

Физическое устранение Волынского, как доказывают историки, «было торжеством для Бирона, но еще большим торжеством для Остермана, а Остерман был опаснее Волынского для Бирона; он был тем более опасен, что его нельзя было поймать на горячести, как Волынского». И опять перед Бироном встала задача уравновесить Остермана в Кабинете министров, не дать ему оставаться его душой. Надобность же в верном человеке в Кабинете для Бирона была сильнее, чем когда-либо ранее, из-за болезненного состояния императрицы.

Таким человеком стал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Его срочно отозвали из Копенгагена, где он был посланником, и назначили кабинет-министром. Расчет точен, ибо всем известна заклятая вражда Бестужевых и Остермана. Неприязненными были у него отношения и с родом Черкасских.

Но оставим на время эту тему и посмотрим пристальнее на императрицу Анну Ивановну.

Воссоздать словесный её портрет и легко, и трудно. Современники оставили множество существенно различающихся свидетельств. Если отсечь суждения крайние, как, например, графини Натальи Шереметевой, сразу после свадьбы её с Иваном Долгоруким сосланной Анной в Сибирь вместе с мужем («…престрашного была взору; отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше, и чрезвычайно толста»), или голштинского придворного Ф. В. Бергольца («Герцогиня – женщина живая и приятная, хорошо сложена, недурна собою и держит себя так, что чувствуешь к ней почтение») и подобные, то примем обобщенную характеристику В. О. Ключевского. В его отзыве раскрываются и внешние обстоятельства формирования характера Анны, и внутренняя её суть: «Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и