История России. От первых Романовых до Павла I - Андрей Николаевич Сахаров

Осуществленный в ночь на 8 ноября 1740 г. переворот отличался необычайной легкостью и в этом смысле был уникальным в истории России. Ему не предшествовали обычные для такого действа тайные сборища, обсуждение планов и пр. Все обстояло просто и буднично. Миних вместе со своими адъютантом, подполковником Х. Г. Манштейном, с 80 гвардейцами спокойно явились к Летнему дворцу, где находился Бирон, и захватили его спящим. Попытка оказать сопротивление не имела успеха – гвардейцы намяли ему бока, заткнули рот платком, связали руки офицерским шарфом, завернули в одеяло и вынесли в караульню, где накинули на него солдатскую шинель и доставили в Зимний дворец. Факт полнейшей неосведомленности близких ко двору лиц подтвердил английский посол Финч: «Здесь никто 8 ноября, ложась в постель, не подозревал, что2 узнает при пробуждении».

К шести утра трехнедельное регентство Бирона закончилось. Его вместе с семьей сначала повезли в Александро-Невский монастырь, а утром перевели в Шлиссельбург. Вместе с Бироном был взят под стражу и самый ревностный его приверженец из русских – А. П. Бестужев-Рюмин.

9 ноября Анна Леопольдовна объявила себя правительницей, а через два дня последовал указ о наградах. Миних, главная пружина переворота, опять обойден – вместо генералиссимуса стал «лишь» первым министром. Остермана пожаловали в генерал-адмиралы, одновременно сохранив за ним пост кабинет-министра, А. М. Черкасский получил пост великого канцлера и также оставлен в Кабинете, М. Г. Головкин – вице-канцлера и оставлен кабинет-министром. Антон-Ульрих пожалован званием генералиссимуса. Кажется, все внешне довольны, но некоторые уже говорят о новом перевороте. Основания – нескрываемая вражда Миниха и Остермана. Миних понимал, что ни один из вельмож, стоявших наверху, не мог быть ему опасен, кроме одного – «оракула» Остермана, который «привык считать себя первым по способностям и опытности». Попытка оттеснить его от управления делами имела свои последствия. «Оракул» медленно, но верно убеждал правительницу Анну Леопольдовну, и так не питавшую теплых чувств к Миниху, в неспособности последнего управлять страной, отсутствии у него для этого опыта и знаний. К тому же Миних сразу же допустил большой промах, отстранив Остермана от ведения иностранных дел. Наблюдательные чужеземцы заметили эту горячность Миниха: «Должно думать, что Остерман в настоящее время считает себя обесчещенным на весь мир человеком, если не выйдет из этого положения посредством падения фельдмаршала». Падение Миниха не заставило себя ждать. Тем более что он допускал и другие непростительные оплошности, по стойкой нелюбви к государю-родителю постоянно третируя его тем, что не докладывал о делах важных, а только о ничтожных, не признавая этим свое подчиненное положение генералиссимусу. Остерман здесь не упускал случая подогревать неудовольствие принца. Болезнь Миниха облегчила его противникам возможность действовать энергичнее. Иностранные дипломаты в конце 40-х гг. XVIII в. писали в своих донесениях: «Трое самых главных лиц работают против Миниха: Головкин, Остерман и Левенвольд». Особенно Остерман. Он уже не довольствовался своими наставлениями Антону-Ульриху и велел носить себя к правительнице в кресле (интриган страдал жестокой подагрой). Цель ясна – внушить Анне Леопольдовне, что первый министр несведущ в делах внешних и по неопытности может вовлечь страну в большие беды. Это было вовсе не голословно. Внешнеполитическая ориентация Миниха, настоявшего на нейтралитете в предстоящей борьбе за «австрийское наследство», была не по душе брауншвейгской чете, державшей сторону Австрии. Большое неудовольствие в придворных кругах вызывал заключенный под нажимом Миниха в декабре 1740 г. союз с Пруссией. Во внутренних же делах его интересовали только военные аспекты. Остерман добился своего.

B январе 1741 г. указом правительницы первому министру Миниху предписывалось «ведать все, что касается до сухопутной армии» и прочих военных дел, с обязательным обо всем рапортом генералиссимусу Антону-Ульриху. Генерал-адмиралу Остерману, как и прежде, надлежало «ведать все то, что подлежит до иностранных дел и дворов», а также еще и Адмиралтейством и флотом. Все вопросы внутренней политики поручались Черкасскому и Головкину. Уязвленный Миних подал в отставку, уверенный в том, что её не примут. Правительница поначалу и впрямь в растерянности и говорит, что не может обойтись без советов фельдмаршала. Но Миниху этого мало, и он ставит условие – возвращение в распределении государственных функций к прежнему порядку. Принц Антон-Ульрих, Остерман и Головкин посоветовали принцессе принять «желаемую им отставку». Здесь свою роль могла сыграть и челобитная находившегося под арестом Бирона, в которой он, ссылаясь на свой опыт «сотрудничества» с Минихом, умолял правительницу не доверять первому министру, ибо по своей «великой амбиции» тот способен на новый переворот. Правительница мотивировала принятие отставки иначе: «Он поступает вопреки и собственным моим приказаниям, выдает свои приказы, которые противоречат моим. Долее иметь дело с таким человеком – значит рисковать всем». Все написано со слов Остермана. Сама Анна Леопольдовна пошла на этот неблаговидный поступок с человеком, спасшим её от Бирона и сделавшим правительницей, скрепя сердце, лишь по женской слабости, уступив настояниям Антона-Ульриха, Остермана и Головкина.

Кто же в результате больше всех выиграл? Опять А. И. Остерман: Миних не у дел, Бирон сослан в Пелым, а он к своим прежним должностям прибавил еще и полного адмирала, вновь, как и при Анне Ивановне, имея всю полноту власти. Но то была, как оказалось, пиррова победа. Оставшись, как Меншиков в свое время, в одиночестве, Остерман приблизил время своего падения. Как и «полудержавному властелину», ему не достало должной государственной мудрости. К тому же, будучи несколько лет прикованным к постели, вице-канцлер постепенно утрачивал прямой контакт с внешним миром, теряя тем самым возможность затевать блестяще удававшиеся ранее интриги. К этому времени, отмечают современники, «он был никем не любим, темен и непонятен».

Падению режима содействовала и сама Анна Леопольдовна, «при некоторой трезвости ума» отличавшаяся «всеми прихотями и недостатками дурно воспитанной женщины». Это – отзыв Фридриха II. Король знал что говорил: Аннушке в молодости сильно доставалось от матери за дикость. Вместе с тем, по свидетельству находившегося на русской службе полковника К. Г. Манштейна, «она была очень хороша собою, прекрасно сложена, стройна, она свободно говорила на нескольких языках». Но что все это значит при отсутствии у нее охоты и способностей к управлению огромной империей? Так считала, кстати, и императрица Анна Ивановна, её тетка. Даже очень по-доброму относившийся к ней Финч на первый план ставил те же черты её личности: «Не могу не признать в ней значительных природных способностей, известной проницательности, чрезвычайного добродушия и гуманности, но она была, несомненно, слишком сдержанна по темпераменту; многолюдные собрания её тяготят, большую часть времени она проводит в апартаментах своей фаворитки Менгден, окруженной родней этой фрейлины».

Беспечная, донельзя ленивая, 23-летняя Анна Леопольдовна большую часть времени проводила в праздных разговорах с Менгден во внутренних покоях, в течение всего дня оставаясь непричесанной и полуодетой. Доверие и любовь Анны Леопольдовны к фрейлине Менгден были столь велики,