Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

(и особенно их дети) начали задумываться о характере происходящих в стране политических процессов, собственном предназначении в жизни и ответственности за судьбы Америки. Пресыщенность стала немодной, она уступила место нарочитой аскезе и гражданскому неповиновению. Так на смену сытым 1950-м пришли протестные 1960-е. Американцы потребовали нового набора ценностей, и они их получили: расширение гражданских прав чернокожих, феминизм, отказ от «права собственности» мужа на жену, а родителей – на детей. В 1960-х бунтующие американцы отказывались, как они считали, от «расточительного материализма 1950-х» (wasteful materialism), но на смену ему пришел «я-центричный индивидуализм» (me-first individualism).

Ностальгирующие по 1950-м винят в последующем разгуле этого феномена поколение 1960-х. Те, в свою очередь, считают, что корни обоих явлений уходят как раз в 1950-е. Но конец эпохе 1950-х положила не смена ценностей, как можно подумать, глядя на то, что было в Америке потом, – ценности были производной от настроений граждан, когда стал рассыпаться послевоенный социальный договор между правительством, корпорациями и рабочими. Первое стало все меньше инвестировать в рабочие места и образование, вторые – меньше платить, третьи – меньше верить первым и вторым. Последующие попытки вернуть американцам ощущение величия, в том числе идея «Великого общества» президента Линдона Джонсона, реализуемая в середине 1960-х – начале 1970-х, желаемого эффекта не произвели. Напротив, кто-то до сих пор считает, что многие проблемы Америки коренятся как раз в подобных этой идеях и социальных программах по искоренению бедности и расовой сегрегации, которые породили иждивенцев, а не ответственных граждан. Как водится, дорога в ад оказалась вымощенной благими намерениями. В итоге новые экономические тенденции в 1970-х начали вступать в противоречие со всеми социальными ожиданиями, на которые семьи 1950-х ориентировали своих детей. Винить в этом сами ожидания 1950-х или реалии последующих лет – дело вкуса. Отсюда такой статистический разброс отношений к этому золотому веку.

* * *

Американцы ностальгируют о своей стране образца 1950-х по меньшей мере с начала 2000-х. Тоска по временам, когда все было «как надо», возникла из-за войн в Ираке и Афганистане и нарастающих системных проблем в экономике. Государственная политика, включая изменившиеся приоритеты в финансировании, программы занятости населения и субсидирование поддержки молодых семей и студентов, тоже заметно изменилась не в лучшую по сравнению с 1950-ми сторону[355].

Ностальгия современных консерваторов по «вчерашнему миру»[356] – это попытка не столько вернуться в прошлое через обновление экономики и перезагрузку системы ценностей, сколько отыскать в этом прошлом источник вдохновения для создания привлекательного будущего. Это их шанс на это будущее. Но внедрение новой модели устойчивого развития требует политических усилий и продолжительного времени, а американским политикам, живущим в логике избирательных циклов, этого времени никто не даст – результаты нужны уже сейчас. Поэтому параллельно с попыткой заложить основы долгосрочного развития Трамп и сотоварищи пытаются возродить саму моду на консерватизм, осуществить ребрендинг этого течения и его носителей. Показать, что «человек консервативный» сегодня – это не стереотипный реднек[357], а образованный, состоятельный, верующий в Бога гражданин с адекватным взглядом на жизнь. Этим объясняются частые появления на публике ключевых членов администрации с супругами и детьми, их посты в социальных сетях цитат из Библии, записи мотивационных рилсов с «базированными»[358] жизненными установками. Одним словом, сегодня новые правые Америки пытаются доказать согражданам и остальному миру, что консерватизм может быть еще и стильным. И судя по общественной реакции на все эти поступки, спрос на эту повестку внутри Америки и по всему миру есть. Людям просто нужно демонстрировать позитивный пример «сверху», изгнать нагнетаемое поп-культурой стеснение выглядеть немодным, потому что традиционные ценности – это не про моду, а про силу государства, устойчивость общества и подлинную, а не навязываемую индивидуальную свободу.

Профессор политологии из Университета Джорджа Вашингтона Сэмуэль Голдман обращается к другому культурному феномену – он называет его «национализмом Ральфа Лорена»[359]. Любимый модельер первых леди США – Лорен одевал Бетти Форд, Нэнси Рейган, Хиллари Клинтон, Мишель Обаму и Меланию Трамп[360] – одновременно считается создателем американского стиля в одежде – расслабленного, комфортного, при этом нарядного и недешевого. Такое сочетание важно: Лорен сумел создать бренд, который нравится элите, но одновременно представляет как будто аутентичный стиль глубинной Америки. Американская практичность перемешивается у него с яркими цветами, а пуританская аскетичность – со склонностью пускать пыль в глаза. Пожалуй, еще важнее то ощущение, которое он хочет создать, – «наряды для абсолютно счастливых и довольных жизнью людей». Девиз Лорена: «Я занимаюсь не тканями, я занимаюсь мечтами». Сохранение американской мечты через создание «великого американского стиля» – эта его миссия как модельера-предпринимателя резонирует с тем, о чем ностальгируют сами американцы. Кто-то назвал это жанром «оплакивания мира, который мы потеряли». Даже если все это – просто рекламные трюки маркетологов его компании, и «мир Ральфа Лорена» никогда не был реальным отражением Америки, он выражал некий ее нарисованный идеал – богатство, традиции и красоту. В последние лет десять, как выразился один культурный критик, этот идеал «потерялся среди людей в толстовках-худи и легинсах».

Рассуждая о возможности укрепить в сознании американцев феномен «национализма Ральфа Лорена», Голдман формулирует суть происходящего: «[Созданный Лореном] мир – это не моментальный снимок лучшего прошлого. Это подражание всему, чем он восхищается, разграбленное и собранное заново по заказу. Его детство и жизненный опыт помогли ему выбрать для своих коллекций элементы, которые он находил красивыми, и отбросить обременительные, иногда трагические истории, которые их породили. Вместо ностальгии и всяческих ограничений определяющими чертами Америки Ральфа Лорена являются оптимизм и свобода… [Но] Как бы прекрасна она [воссозданная Лореном Америка] ни была, мы не можем ее вернуть, просто надев старое твидовое пальто»[361].

У «национализма Ральфа Лорена» есть и обратная сторона: излишнее «опоп-культуривание» этого движения может все свести к внешним атрибутам, форме, выхолостив содержание. Но в среде консервативных американцев действительно есть спрос на возрождение величия через прокачку граждан оптимизмом и возвращение им свободы – две вещи, которых, как им кажется, демократы народ лишили. Но оптимизм – это ощущение, требующее постоянной поддержки, а свобода – это состояние, требующее постоянной защиты и гарантий. Если этого не происходит, вместо золотого века Америка продолжает жить в иллюзии века «позолоченного»[362].

Сегодняшние попытки реконструировать уют прошлого для величия будущего происходят в отсутствие ключевых условий, при которых такой уют создавался три четверти века назад. Крепкая семья, хорошее образование, грамотный язык, тонкий вкус к вещам – безусловно, то, к чему американцы (и не только они) хотели бы