Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

на невоенное и нежилое общественное строительство выросли на рекордные 58 %; расходы на строительство новых школ – на 72 %; на строительство и модернизацию объектов водоснабжения и канализации – на 42 %. Наконец, правительство США оплатило 90 % стоимости строительства любимого детища тогдашнего президента Дуайта Эйзенхауэра – новой межштатной автомагистрали (Interstate Highway System)[349]. Эти программы позволили создать стабильные, хорошо оплачиваемые рабочие места и сформировали феномен пригородов как пространства комфортной семейной жизни для представителей растущего среднего класса. В отличие от современных программ социальной поддержки, программы 1950-х были не только ориентированы на поддержку здесь и сейчас, но и стимулировали граждан вкладываться в «долгосрочные активы» – идти в университеты, покупать жилье. Субсидии на обучение были тем больше, чем выше была плата за университет и чем дольше человек учился. А вычеты по ипотеке увеличивались по мере того, как люди покупали более качественное жилье. Была пересмотрена вся система жилищного финансирования: правительство поощряло выдачу кредитов с низким первоначальным взносом и долгосрочную ипотеку – все то, от чего отказался бизнес, которому такие практики были невыгодны[350]. Как правило, семьи, получавшие такую поддержку, уже не скатывались в бедность, даже если что-то не ладилось.

Чтобы понять, насколько далеко отошла Америка от той ситуации, два пулитцеровских лауреата, Дональд Бартлетт и Джеймс Стил, приводят пример с покупкой жилья в небольшом городке Левитаун в пригороде Филадельфии, штат Пенсильвания – крупнейшем спланированном поселении (planned community) страны. В 1952 году, когда Левитаун только строился, фабричному рабочему требовался всего один день, чтобы заработать достаточную сумму для покрытия расходов на оформление покупки нового дома, которые тогда продавались в среднем по 10 тыс. долл. К 1991 году такой дом продавался уже за 100 тыс. долл. и рабочему требовалось 18 недель, чтобы заработать достаточно денег только на оплату его оформления[351]. Сегодня такие подсчеты уже никто не ведет, потому что дома в Левитауне (по данным на 2024 год) стоят в среднем по 400 тыс. долл. Зарплата рядового рабочего на одном из местных производственных предприятий в среднем же – 16,20 долл. в час. Это делает покупку собственного дома практически недостижимой мечтой. К слову, многие экономисты считают, что корень всех современных проблем – социальных, политических, демографических и культурных – именно проблема доступности жилья. То, что все меньше молодых людей могут себе позволить его покупку, приводит к выхолащиванию всего, что ассоциируется с американским благосостоянием. Вливание в экономику наличных денег и предоставление сертификатов и льготных процентов на колоссальные суммы – слабая компенсация, когда нет возможности купить собственный угол.

В 1950-х иной была и государственная политика в отношении крупных корпораций. Налоговая ставка для них была существенно выше, чем сейчас, и от них еще требовали распределять до 70 % излишков доходов (rents) в виде премий для сотрудников на всех уровнях, а не только среди руководства компании. Многие фирмы считали важным сохранять лояльность тем городам и регионам, где они начинали свое дело: они продолжали нанимать сотрудников из числа местных жителей, платить налоги в местный бюджет, а рост производительности труда обычно приводил к росту заработной платы. Сегодня компании более мобильны: они ищут более дешевую рабочую силу, низкие налоги и меньшие затраты на ведение бизнеса. Конечно, и сегодня есть те, кто думает об ответственности перед комьюнити, но их стало гораздо меньше.

Сами руководители политического класса Америки того времени, большинство из которых были рождены в XIX веке, в основной массе внушали избирателям доверие. Казалось, что они строят сильное общество, где благосостояние нации распределяется «достаточно равномерно, чтобы каждый имел возможность получить свою долю процветания Америки». Периодически некоторые группы граждан чувствовали себя обделенными, но были возможности организоваться и потребовать от властей большего – в целом система работала ладно. И даже мелькавшие на политическом горизонте призраки коммунизма и противостояния с Советским Союзом не сильно пугали рядовых граждан. Они верили, что руководство в Вашингтоне принимает грамотные решения и убережет страну от новой войны.

Однако у идиллии, которая сопровождает образ 1950-х, была и обратная сторона – она обнажилась в следующем десятилетии. Сегодня некоторые американские историки смотрят на те практики инжиниринга американской семьи, скорее, как на эксперимент, а не на выражение устойчивой традиции. Организация семейной жизни в 1950-х продвигала ценности, которые прежде были для американцев не совсем привычными: особенно идея того, что нужно вкладывать «душу и деньги» только в т. н. нуклеарную семью[352]. Вплоть до 1940-х друзья, работа, соседи, этническая принадлежность и другие социальные институты и организации были не менее важной – а для кого-то даже более важной – «экосистемой жизни». Послевоенная эпоха это изменила: рост пригородов и распространение автомобилей меняли не только облик городов, но и вели к упадку феномена «социальных клубов по принципу соседства» (neighborhood social clubs).

Целым комплексом проблем 1950-е были омрачены для женщин. Во многих штатах они не обладали всей полнотой гражданских прав: им не разрешалось входить в состав жюри присяжных или брать банковские займы на собственное имя. Социальный инжиниринг 1950-х ориентировал женщину на скорое замужество в том числе и по этой причине – жизнь без мужа представлялась гораздо более сложной. Но от замужних женщин требовалось полностью «вливать энергию» в семью. Популярная тогда настольная игра «Барби» – не путать с одноименной куклой[353] – настраивала девочек на принятие патриархата: «Он критикует твою прическу – отправляйся в салон красоты»; «Он позвонил, а ты еще не готова – пропускаешь ход». То, что тогда представлялось нормой женского поведения, сегодня бы назвали продуктом токсичной маскулинности.

С расширением возможностей образования, трудоустройства и потребительских привычек становилось сложнее поддерживать четкие гендерные роли «мужчина – добытчик, женщина – домохозяйка». Вот тут-то и пригождались ситкомы: эти шоу смотрели не для того, чтобы увидеть отражение собственной жизни, но, чтобы увидеть, как должны жить семьи. А еще чтобы подпитаться уверенностью в том, что ты и твоя семья двигаетесь «в правильном направлении»[354].

Сегодня некоторые либеральные социологи пишут, что стабильность 1950-х с ее пряниками в виде экономических возможностей была сконструирована, чтобы сбалансировать кнут расовой сегрегации и иных форм репрессий против женщин, небелых и прочих меньшинств, а граждане того периода были политически пассивны и ориентированы на консьюмеризм. Критики такого положения вещей иногда называют поколение 1950-х «тихушниками» (silent generation). В следующем десятилетии кому-то из этих «тихушников» стало неуютно от собственного благополучия: им казалось, будто уровень жизни представителя среднего класса требовал от них слепого принятия политического статуса-кво. Добровольно соглашаясь на хлеб и зрелища, они переставали чувствовать себя гражданами. Размякнув в материальных благах, эти граждане