Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис

лучшую сторону от принятых у римлян и варваров. Согласно мнению французского медиевиста Пьера Рише, учитель в монастырской школе был обязан проявлять умеренность и сдержанность в обращении с детьми, послушания же добиваться добрым примером, а не повышением голоса. Бенедиктинец VIII века Павел Дьякон писал, что телесные наказания приносят больше вреда, чем пользы, и советовал карать самих грубых учителей. Дети должны быть удобно одеты, хорошо накормлены и обеспечены теплым жильем зимой. Каждый день им нужно выделять час свободного времени для игр и даже, в награду за хорошее поведение, давать сласти за обедом33.

В монастырских школах знали, что детям свойственны как физические, так и духовные слабости. В составленном Ланфранком, архиепископом Вильгельма Завоевателя, правиле для кафедрального монастыря в Кентербери каждое установление для взрослых дополнено его детской модификацией. Взрослым полагалось есть только после вечерни, но голодным детям позволяли принимать пищу раньше. Лишение еды и питья не должно было назначаться в качестве покаяния. Однако дети находились под постоянным строгим надзором со стороны наставников, и, разумеется, их били34.

Святой Ансельм, который вслед за Ланфранком стал аббатом монастыря Бек в Нормандии, удивлял своих современников тем, что не одобрял телесные наказания. Биограф святого сообщал, что другой аббат жаловался Ансельму, мол, монастырские мальчики неисправимы и день ото дня становятся все несноснее, хотя «„днем и ночью мы непрестанно их бьем, а они по-прежнему делаются самих себя хуже“. На это Ансельм с изумлением молвил: „Непрестанно их бьете? Каковы же они становятся с возрастом? “ – „Тупы и звероподобны“, – был ответ. Ансельм продолжал: „Что же побуждает вас устроять воспитание ваше так, что из человеков творите вы зверей?“ – „А что, – вопросил аббат, – можем мы сделать? Всеми способами утесняем мы их, дабы они исправились; они же нисколько не исправляются“. – „Утесняете? Скажи мне Бога ради, авва: если насадишь ты в саду твоем древо и тотчас отовсюду сдавишь его оградой, так что оно ни в одну сторону не сможет протянуть ветвей, а по прошествии нескольких лет уберешь ограду, какое вырастет дерево?“ – „Совершенно негодное, с ветвями искривленными и спутанными“. – „А кто будет в этом повинен, если не ты же сам, столь неистово его сдавивший? Воистину, так поступаете вы с вашими школярами! Они насаждены в саду церкви, да возрастут и принесут плод свой Богу; вы же отовсюду стесняете их угрозами, застращиваниями и ударами, ни в чем не давая воли. От такого неразумного стеснения в них умножаются, прививаются, разрастаются помыслы порочные и, наподобие плевелов, спутанные, овладевая ими настолько, что они в закоснелости духа гнушаются всем могущим послужить к их исправлению. По этой причине они, не видя от вас к себе ни любви, ни милосердия, ни благорасположения или кротости, не хотят верить, что и в будущем получат от вас что-либо доброе, но во всех действиях ваших усматривают одну злобу и недоброжелательство к себе. Происходит вещь весьма прискорбная: чем более возрастают их тела, тем более растет в них ненависть и склонность подозревать дурное, в каждый миг устремляя их к порокам“. Поскольку ничто не преподается им в истинной любви и они ничего не могут встречать иначе, как глядя исподлобья и искоса».

Почему, спрашивает Ансельм, аббат так горячо настроен против мальчиков? Разве они не так же, как он, состоят из плоти и крови? И разве хотел бы он, чтобы с ним обходились так, как с ними, и он сам стал таким, как они? Ансельм сравнил роль учителя с ролью ремесленника, который придает листам из драгоценного металла форму мягкими, умелыми движениями, а не ударами. Так и аббат должен поощрять мальчиков, проявлять отеческое сочувствие и мягкость.

Аббат возразил: «Мы хотим строгостью приготовить их к приятию тяжкого и мужеского бремени». Ансельм объяснил, что «и хлеб, и всякая основательная пища» хороши для тех, кто достаточно подрос, чтобы есть их, но если вы будете давать такое питание младенцу и лишите его молока, то «он скорее давится им, нежели насыщается». Хрупкой душе нужно молоко: «чтобы другие выказывали ей кротость, благожелательность, снисхождение, приветливое обращение, готовность с любовию помочь»35.

Другой церковник конца XI века, похоже, смешал терпимость Ансельма к детям с интересами самой Церкви. Четверым мальчикам благородного происхождения, которые воспитывались в аббатстве Рэмси, было позволено в определенное время играть за пределами монастыря, «дабы они не утомились строгостью правил без перерывов на развлечения». Однажды во время такого перерыва они попытались ударить в колокол на звоннице и сломали его ободок. Рассерженные монахи требовали, чтобы аббат наказал шалунов, но тот отказался: урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. И мудро добавил: так как мальчики были благородного происхождения, они, вероятно, отплатят аббатству сторицей, когда «достигнут возраста зрелости»36.

До позднего Средневековья в житиях святых встречалось крайне мало упоминаний о детстве. Одно из таких содержится в биографии святого Петра Дамиани (1007–1072 гг.), составленной его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, которая «была изнурена деторождением». Семья его была такой многочисленной и такой бедной, что старший брат с горечью упрекал мать за то, что та добавила в набитый людьми дом, где и наследовать-то почти нечего, еще одного наследника. Несчастная женщина, заявив, что она совершенно сломлена и ей ни к чему жить, «полностью отвергла младенца», отказавшись кормить его грудью, брать на руки и прикасаться к нему. Ребенок, брошенный «прежде, чем научился жить», так ослаб, что едва мог плакать; «только едва слышный лепет вырвался из его чуть вздымающейся маленькой груди». В этот момент вмешалась женщина, бывшая служанкой в доме семьи Петра, она укорила мать младенца за то, что у нее нет материнских чувств, хотя бы таких, как у львицы или тигрицы к своим детенышам. Как может женщина-христианка отвергать ребенка, созданного по образу Божию и выросшего у нее в утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела малыша у огня и умастила его тело, так что «нежные маленькие ручки и ножки, обернутые примочками с растопленным жиром, [начали] розоветь, по мере того как в них возвращалась жизненная сила, и младенческая красота вновь расцвела в нем». Материнские чувства вернулись, и мать Петра взяла младенца на руки, чтобы покормить его.

Через несколько лет родители Петра умерли, и мальчика взял на попечение тот самый старший брат, который отчитывал мать после его рождения. Оба они, брат и жена его, исполнявшая роль мачехи, обращались с приемышем плохо, кормили помоями, годными разве что для свиней, одевали в отрепья, пинали и