Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Командир «Гангута» Авинов был моряком опытным. Еще волонтером участвовал в знаменитом Трафальгарском сражении, был в кругосветном плавании на шлюпе «Открытие». К Анжу он отнесся с уважением. В свободное время много расспрашивал о путешествиях, рассказывал о своих злоключениях.

Едва загрузились припасами и провели пару-тройку учений, приехала комиссия депутатская: вице-адмиралы Пустошкин, Галь, Огильви, контр-адмиралы Крузенштерн с Головниным да капитан-командор Митьков. Во главе комиссии известный мореплаватель адмирал Гавриил Сарычев. Депутаты корабли осматривали тщательно, но вели себя деликатно, помня об авторитете командующего. Анжу как старший офицер к смотру готовился тщательно. Несколько дней не спал и не ел, но адмиралы-депутаты осмотром «Гангута» остались в целом довольны. Кое-какие замечания, конечно, были, а как без них! На то и адмиралы, чтобы недостатки выискивать! Но в целом «Гангут» отстрелялся на «хорошо».

Прощаясь, адмирал Сарычев, неожиданно обнял Анжу, сказав:

— Мы с тобой не только моряки строевые, но морепроходцы, а потому состоим в едином братстве путешествующих! Желаю посему тебе, Петр, удачного похода!

А в один из дней на эскадру внезапно пожаловал и сам император Николай I. С ним вице-адмирал Моллер, генерал от инфантерии Дибич и новый «куратор» флота князь Меншиков.

Вначале осмотрели флагманский «Азов». Затем император пожелал глянуть на «Гангут».

На правом, парадном, трапе «Гангута» высоких гостей встречал…

В ночь перед уходом эскадры император прибыл на «Азов».

После маневров на флагмане подняли сигнал общего богослужения.

Весь напутственный молебен Николай, обнажив голову, отстоял в строю команды «Азова». Когда же корабельный иеромонах Герасим закончил песнопение, император простился с моряками словами:

— Надеюсь, что в случае военных действий с неприятелем будет поступлено по-русски!

Ответом ему было троекратное «ура».

— Курс вест-норд-вест! — объявил Сенявин, самолично сверившись с картой и компасом.

Так начался поход, навсегда вошедший в историю нашего Отечества одной из самых блистательных ее страниц.

* * *

Эскадра адмирала Сенявина растянулась на несколько миль. Срываясь с гребней волн, летала по воздуху пена. Обтянутые винты гудели глухо и тревожно.

Анжу искренне и преданно любил море. Иногда в часы вахтенного одиночества, когда можно было не торопясь помечтать о разном, он сожалел, что Бог не дал ему поэтического таланта, ведь тогда он мог бы воспеть море. Не так, как это делают обычные поэты, а как поэт-моряк — красиво и со знанием дела. Сколько бы Анжу ни находился в море, ему никогда не надоедало смотреть на сверкающую океанскую гладь. Для Анжу водная стихия была красива в любом состоянии. И когда это была сверкающая синью штилевая гладь, и когда оно перекатывалось огромными валами, бурлило белой пеной, с грохотом сотрясая остов корабля. А еще он всегда любил наблюдать за цветом моря, которое, как некое живое существо, меняло его в зависимости от настроения. То было зеленым и голубым, то серым, темно-синим, черным, а то даже пепельным. Но всегда неизменно для него прекрасным и неповторимым. Особенно любил Анжу стоять на шканцах на восходе и закате, когда первые или последние лучи солнца на несколько мгновений окрашивали волны в розоватый цвет. Тогда от солнца к кораблю протягивалась волшебная дорожка, по которой было так легко уйти в мир красоты и фантазии. В глубине души Анжу всегда искренне жалел всех, кому судьба уготовила быть людьми сухопутья. Ведь даже при самой буйной фантазии, стоя на берегу моря, они никогда не смогут ощутить всей красоты, которая открывается взору мореплавателя вдали от берегов, когда вокруг только небо, море и ты…

…Стоянка в Ревеле была краткой. На рассвете следующего дня эскадра оставила за кормой островерхие ревельские кирхи.

За Готландом корабли попали в первый крепкий шторм. Пришлось укрыться у берега, держась под малыми парусами. Больше всего хлопот доставляли паруса, которые из-за плохого качества парусины то и дело рвались. Паруса — забота старшего офицера. По этой причине Анжу снова крутился, как белка в колесе.

Во время стоянки в Копенгагене команды сидели на кораблях. Чтобы матросы не скучали, командир «Гангута» велел давать им ежедневно по лишней чарке, играть музыку, а перед сном читать вслух сказки со счастливым концом. И снова море…

Из записок лейтенанта «Гангута» Рыкачева: «В 3 часа все вахтенные офицеры и гардемарины собрались на шканцах, и начались наши любимые беседы о берегах Италии и Средиземном море. Отважные уже летели в Дарданеллы и, бог знает, остановились бы они в Константинополе, если бы голос вахтенного лейтенанта «на марсафалах!» не заставил нас разойтись по местам…

В 4‐м часу приказано было на кухне развести огонь и готовить чай в кают-компанию. Пробило 8 склянок; рассыльные торопятся вызвать новых вахтенных, наконец они вышли, мы пустились вниз, переменили мокрое платье и вместе в кают-компании сели пить чай… К чаю мы потребовали ветчины, сыру и яиц и, позавтракав довольно плотно, провели еще два часа в приятной беседе… а в 6‐ть разошлись по своим маленьким каюткам и легли спать…

Я проснулся в 10 часов. Везде еще скоблили и чистили. Выхожу на батарею и нахожу священника, собиравшегося служить молебен. Офицеры у пушки составили хор, я присоединился к ним, и мы пропели «многая лета» государю и императрицам. После службы завтракали у капитана, а там едва успел я сойти в кают-компанию, уже бьют рынду и нам опять пора на вахту… В два часа нас сменили к обеду, а в четыре, после сытного обеда, я очень неохотно вышел достаивать вахту. В шесть часов, при повороте, капитан много шумел на меня и, как, мне показалось, понапрасну. Зато, сменившись с вахты, на кубрике за чаем мы посмеялись над ним и над всем на свете. В 9 часов мы вышли подсменить вахтенных ужинать и потом сверху я спустился ненадолго в кают-компанию. Там пели, играли на гитаре, пили вино, а некоторые играли в вист и в шахматы. Однако мне хотелось спать, и я, не присоединившись ни к одной из партий, спустился еще ниже на кубрик в свою койку и, как камень в воду, до следующей вахты, то есть до четырех часов утра…»

…Проливы эскадры форсировала тяжело при шквальном ветре и никудышней видимости. Только у одного мыса Скаген было потеряно десять дней безуспешных попыток поймать нужный ветер. Но вот, наконец, проливные теснины позади и бескрайнее Немецкое море мощно обрушило на корабли первую свинцово-серую волну.

— Сменить карты! — велел Авинов, широко крестясь.

Штурманские помощники свернули старые проливные планы и раскатали новые. На эскадре непрерывно игрались учения. Только закончится парусное, начинается пушечное, затем оружейное, а в довершение всего и абордажное. Ученье — это тоже прерогатива старшего офицера. Он должен разработать план