Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

о Венгрии, Испании, Польше) и в Новое время. «В Англии, как и у нас, короли то пользуются содействием народа, то нет. Даже после формального признания королями прав представителей случаи нарушения ими этих прав не представляют редкости»[922]. «Канат» в зависимости от соотношения сил тянулся то в одну сторону, то в другую. И если король вдруг резко укреплял свои позиции, никакая Хартия не могла остановить произвола.

Королевские советники Тюдоров и Стюартов постоянно твердили своим патронам, что народ способен платить больше, причем, возможно, так оно и было, поскольку в XVIII в., когда парламент дал согласие на увеличение фискального бремени, оно резко возросло[923]. В парламенте Елизаветинской эпохи могло прозвучать заявление: Ее Величество имеет право забрать у нас все желаемое, поскольку наши земли и имущество принадлежат короне. Однако подобное мнение вызывало бурную негативную реакцию депутатов[924]. Английский парламент, собственно, и возник в XIII в., поскольку конфликтующим сторонам требовалось «место для дискуссий», где споры было вести разумнее, чем на поле боя. Главным вопросом этих дискуссий был вопрос финансовый: сбор налогов и пошлин[925]. Согласно средневековой доктрине, стороны должны были совместно действовать на благо страны[926]. Примерно с 1290-х гг. существовал консенсус относительно того, что корона не должна в одиночку нести бремя военных расходов, но может получать поддержку городов и регионов в экстраординарных случаях. Связано это было в основном с удорожанием войны в эпоху Эдуарда I[927]. Впрочем, на практике идиллические отношения складывались не часто. Генрих III был столь беден и так влез в долги из-за своей политической слабости, что публично заявлял: «…милосерднее дать ему денег, чем нищему, стоящему на паперти с протянутой рукой»[928]. Но уже его старший сын Эдуард I в 1301 г. заключил в Тауэр спикера Генриха Рейли, представившего ему текст претензий, высказанных депутатами[929]. Через двести лет Генрих VII попросил у парламента денег на возведение своего сына в рыцарское достоинство и на замужество дочери, хотя королевский отпрыск к тому времени уже скончался. Депутаты поворчали, запрос урезали, но деньги дали[930]. А Генрих VIII мог практически не считаться с ограничителями своей власти: «В стране нет человека, – сказал он, – чью голову я не заставил бы слететь, если моей воле посмеют противоречить»[931]. При этом юридические трактовки были неопределенными. С одной стороны, монарх объявлялся фигурой, стоящей над законом, но с другой – если он все же закон нарушал, то мог быть объявлен тираном, поскольку истинный государь так поступить не может[932].

Борьба между монархом и парламентом необязательно должна была оборачиваться кровью или тюрьмой. Даже в обычной ситуации парламентская деятельность предполагала постоянный конфликт, поскольку, в отличие от современной ситуации, законом не были четко зафиксированы правила переговоров монарха с обществом. В итоге шел постоянный торг о времени и месте созыва депутатов, а также о том, насколько неограниченным является их мандат. Если депутат имел право принимать решение о введении налогов без отъезда для консультаций с избирателями, то, конечно же, королю легче было на него надавить[933].

Конечно, представления об ограниченности монаршей власти были широко распространены в интеллектуальной среде, но они уживались с представлениями о божественном праве короля[934]. Даже непосредственно в преддверии Славной революции вопрос о власти и свободах не был решен однозначно. Об этом свидетельствует, например, такой важный документ эпохи, как «Два трактата о правлении» Джона Локка, написанный в 1680-е гг. В первом трактате Локк полемизирует с Робертом Филмером и приводит ряд его высказываний в пользу абсолютной монархии, не считающейся с ограничителями. «В монархическом государстве властитель по необходимости должен быть выше законов». «Совершенное королевство то, в котором король правит всем в соответствии со своей волей». «Ни обычные, ни писаные законы не служат и не могут служить каким-либо уменьшением той общей власти, которой обладает король над своим народом по праву отцовства»[935]. Все это сказано так, будто бы никакой Великой хартии вольностей не существует. И Локк, обобщая мысль Филмера, доводит ее до логического завершения, отмечая, что при таком подходе «отец или монарх обладает абсолютной, деспотической, неограниченной и не поддающейся ограничению властью над жизнью, свободой и имуществом своих детей или подданных, так что он может захватить или отобрать у них имущество, продать, кастрировать или вообще использовать их, как ему заблагорассудится, поскольку все они – его рабы, а он – господин и владелец всего и его неограниченная воля – закон для них»[936]. Но, может быть, точка зрения Филмера была маргинальной и не отражала позиции значительной части общества? Вряд ли. Лорд Болингброк отмечал, что это были популярные в те времена предрассудки[937]. Кроме того, логично предположить, что Локк не обрушился бы на противника с таким упорством, целиком посвятив разбору взглядов Филмера свой Первый трактат, если бы речь шла о частном вопросе. Более того, вряд ли Локк был бы признан столь крупным и влиятельным мыслителем эпохи, если бы писал о частных схоластических вопросах, а не о тех проблемах, которые стояли в обществе на повестке дня. Magna Carta за четыре с половиной столетия так и не разрешила вопрос о том, являются ли подданные рабами монарха, поскольку в таком виде его не ставила. Задачи Хартии были сравнительно локальными и соответствовали эпохе, ее породившей.

Через несколько десятилетий после Локка лорд Болингброк четко указал, что «все козни наших монархов против свободы <…> постоянно направлены были к одной из двух целей: либо заполучить такие парламенты, которыми они могли бы управлять, как им заблагорассудится, либо же преодолевать все трудности и принимать на себя все тяготы правления без парламентов (т.е. без субсидий, которые предоставляет королю общество. – Д. Т.)»[938]. Если в современном правовом государстве существует система разделения властей, но при этом они совместно управляют обществом, уважая друг друга, то возникшая в XIII в. парламентская система консервировала традиционный механизм, при котором король управляет страной, церковь решает дела духовные, а бароны хозяйничают на собственных землях и никто не имеет права вмешиваться в чужую компетенцию. Все автономны. Король воюет на свои средства и привлекает помощь баронов лишь в строго оговоренных Хартией условиях. А общество не может претендовать на помощь государства, как это принято сегодня. Монарх защищает страну от врага, но голод, пожары, эпидемии и тому подобные бедствия каждый переносит в одиночку. Помрет так помрет. Всё в воле Господней.

Споры о деньгах не могли, естественно,