Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

возражение на любое восторженное отношение к русской истории выглядит следующим образом: так ведь и «Шуйская хартия», и «салтыковская конституция» провалились. Все верно. Но вот как историк Джеймс Холт начинает свою книгу о Великой хартии вольностей: «В 1215 г. Magna Carta провалилась. С ее помощью намеревались добиться мира, но спровоцировали войну. Она претендовала на то, чтобы установить обычное право, но породила споры и раздоры. Она реально действовала не более трех месяцев, но даже в это время ее условия должным образом не выполнялись»[903]. И дальше автор, подчеркивая роль мифологизации документа и придания ему в последующие эпохи тех значений, которых не могло быть у людей в 1215 г.,[904] анализирует, что же реально имело место в истории и какова истинная роль Magna Carta.

Создатели Великой хартии вольностей не столько являлись авангардом борьбы за демократию будущего, сколько феодальным арьергардом, стремившимся удержать монархию от пренебрежения «исконными правами народа». Монархия же полагала, что именно у нее есть «исконные права, полученные от Бога», тогда как народ святотатственно стремится их узурпировать, пренебрегая спущенной человечеству свыше божественной системой мироустройства. И так обстояло дело практически в любой европейской стране, не исключая Московии. «Шуйская хартия» обещала возврат к «правильной старине» – к той, что была до опричнины[905].

Бельгийский историк Вим Питер Блокманс сделал обобщение, проясняющее картину возникновения хартий и парламентов. «Все без исключения представительные институты, существовавшие в рамках монархий, впервые заявили о себе в условиях разного рода трудностей, с которыми сталкивалась династия: спорное наследование, проигранные войны, финансовые кризисы, серьезные превышения полномочий»[906]. Иными словами, появление парламента связано не с тем, что общество созрело до демократии (хотя бы цензовой), а со слабостью монарха, с возникновением кризиса управления, вызванного то ли нехваткой средств, то ли нехваткой легитимности. Попав в сложную ситуацию, правитель начинал переговоры с обществом о предоставлении ему «дефицитных благ»: то ли в виде налогов (когда речь шла о финансах), то ли в виде избрания на престол (когда были сомнения в его «божественном избрании»). Но только лишь кризис заканчивался и власть становилась крепче, «демократия» устранялась. Это обычно огорчало «демократов», и они при удобном случае возобновляли борьбу за права, которые монарх не считал законными. Подданные «тотчас же вспоминали о полученных привилегиях, как только государь вновь оказывался в затруднительном положении»[907]. Майкл Манн даже считает (слегка преувеличивая), что «практически всякий спор между монархом и его подданными, начиная с Великой хартии вольностей вплоть до XIX в., был вызван попытками монархов наращивать независимо от подданных два критических ресурса – налоги и вооруженные силы»[908]. Но в истории с Великой хартией и парламентом дело обстояло именно так. В ней не было никакой борьбы за великие идеи. Там просто шла циничная борьба за деньги. Хотя экономика развивалась и налогооблагаемая база увеличивалась, монархия нуждалась в деньгах. Возрастали долги и поборы, но средств все равно не хватало[909]. Король Иоанн хотел увеличить объем ресурсов для того, чтобы успешнее воевать на континенте с французским монархом Филиппом II Августом. В связи с этим он стал откровенно грабить своих подданных. «В 1201 г. король собрал баронов в Портсмут, чтобы переправиться с ними на континент, но вместо того, чтобы вести их за море, отобрал у них деньги, взятые ими на военные издержки, а самих отправил по домам. В следующем году бароны двинулись с королем в Нормандию, но увидели, что он и не думает вступать в сражение с неприятелем; в сильнейшем негодовании они вернулись домой, а король наложил на них за это огромный штраф в размере седьмой части их движимости. В 1205 г. король с большим войском отправился во Францию, но вдруг повернул назад и, вернувшись домой, взял с графов, баронов, рыцарей и духовенства “несметную сумму денег” под тем предлогом, будто они не захотели с ним идти за море добывать утраченное им наследие»[910]. Впоследствии король Иоанн конфисковал все церковные владения, что резко настроило против него как местных священников, так и Римский престол. В конце концов дело дошло до того, что в очередной раз при попытке залезть к ним в карманы бароны отказали королю. Переговоры ни к чему не привели, и оппозиция стала готовиться отстаивать свои права[911]. Выступление противников короля считалось «вполне законным и вытекающим из самой сущности правовых порядков в Англии»[912]. «Это была попытка баронов вернуться к тому положению дел, которое существовало до установления господства анжуйских королей»[913], начавших интенсивно «раскручивать их на бабки». В 1215 г. дело завершилось открытым противостоянием. Монарх уступил и вынужден был подписать Хартию. Magna Carta оказалась документом, в котором основное внимание уделялось не вопросу о власти, а вопросу о деньгах, собственности и личных свободах, т.е. тому, что король не имеет права делать в отношении церкви и баронов[914]. При этом, конечно, создатели Хартии не думали о правах человека как таковых, поскольку «никто не знал даже, что означают эти слова»[915]. Точно такой же оказалась и Золотая булла, определившая права знати по отношению к монарху, но отнюдь не утвердившая демократию[916].

Естественно, в таких условиях борьба между монархом и влиятельными группами интересов не могла прекратиться с появлением Хартии. Наоборот, формальное наделение правами двух конфликтующих сторон стимулировало каждую из них продолжать борьбу. У французского социолога Пьера Бурдье есть интересная мысль о том, что государство Нового времени стало продуктом бесчисленного множества малых актов, связанных с взаимоотношениями монархов и разнообразных групп давления. Чтобы в полной мере объяснить генезис государства, надо составить хронику этих актов[917]. Естественно, в одной работе это не сделать, но можно продемонстрировать общую логику развития событий, памятуя о том, что стороны руководствуются конкретными интересами, а не абстрактными ценностями, присущими культуре общества и разделяемыми всем народом сразу. Генрих III – сын короля Иоанна – «то подтверждал грамоты своих предшественников, то нарушал их»[918]. Связано это было с соотношением сил. Например, поражение, которое Генрих понес в битве при Льюисе от Симона де Монфора, вынудило короля подтвердить Великую хартию вольностей[919]. В дальнейшем короли требовали от своих подданных денег, а общество умеряло их пыл, как могло. И так продолжалось в течение всех Средних веков[920]. Австро-американский экономист Йозеф Шумпетер назвал перетягиванием каната такую борьбу между властью и сословиями за контроль над ресурсами[921]. Подобные сложные взаимоотношения сохранялись в Англии (не говоря уже