Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

о чем немало говорится в этой моей книге. Что же касается раздела власти с местным самоуправлением, то оно, конечно, существовало и в Московии. «Как и в других империях раннего Нового времени, централизованная власть Москвы была скорее мифом, чем реальностью»[866]. При том ничтожно малом размере госаппарата, который имелся тогда в нашей стране, невозможно было бюрократическим способом решать бóльшую часть вопросов. Особенно на местах. Даже воевода, а не то что царь, не решал множества вопросов, встававших на повестку дня в дальних городах и тем более селах. Народ сам худо-бедно справлялся. В XVII в. губные старосты (наши своеобразные «шерифы») ведали расследованиями убийств и разрешением земельных споров, сбором налогов и пошлин[867]. Местным сообществом избирались не только они, но целовальники, губные дьячки, сторожа, палачи, бирючи[868]. В религиозных делах заправляли церковные суды, а мелкие правонарушения крестьян разбирали землевладельцы[869]. Но затем на протяжении нескольких веков во всех европейских странах, включая Россию, число чиновников увеличивалось, размер финансирования госаппарата возрастал, число вопросов, передававшихся на рассмотрение бюрократии, становилось все больше и возникало то современное государство (бюрократическое, фискальное, социальное, как его называют в разных случаях), которое уж точно никто не назовет «ордынским».

Характеризуя «ордынскую модель», Акунин в развитие процитированных выше соображений утверждает, будто ее отличает предельно централизованное государство, где ключевые решения принимаются в ханской ставке[870]. Но современное государство «всеобщего благосостояния» является гораздо более централизованным, чем любое государство XVI в. – от Московии и Литвы до Франции и Англии. Никогда раньше правителям не удавалось собирать такую большую долю богатств общества с помощью налогов и перераспределять ее из «ханской ставки» на самые разные цели: от военных до социальных. Никогда раньше социальные вопросы (борьба с голодом, устройство богаделен, обучение грамоте) не заботило правительства так, как сейчас. Проблемы в давние времена решались на уровне церковных приходов или с помощью благодеяний частных лиц и монастырей. Никогда раньше знания «начальства» о своем народе не находили выражения в столь большом массиве статистических данных, массовых опросов и итогов переписей, как сейчас.

Не государство существует для населения, а население для государства, продолжает дальше Акунин характеризовать «ордынскую модель»[871]. С этим можно, конечно, согласиться. Но так обстояло дело во всех европейских странах до эпохи всеобщих выборов, когда население получило возможность поставить «слуг народа» к себе на службу. Да и при всеобщих выборах это, как известно, далеко не всегда удается. Например, войны, которые часто устраивает государство по сей день, точно делаются не ради интересов населения. Так что к ордынскому наследию данная проблема никакого отношения не имеет.

Воля правителя всегда выше закона: такова следующая акунинская характеристика «ордынской модели»[872]. Но в то время государи часто считали, что их воля выше закона, а что такое закон, разные политические акторы вообще трактовали по-разному. Каков на деле выйдет закон, решалось в ходе борьбы разных групп интересов, и уж точно в эпоху абсолютизма в большинстве европейских стран интересы правителя, его двора и его армии доминировали над прочими интересами.

И еще одну черту «ордынской модели» предлагает Акунин: сакрализируется фигура самого государя. Однако, при всем почитании (порой почти холопском) московских государей, ни богами, ни сынами Неба их никогда не считали. Так что, говоря о «сакрализации», Акунин выражается очень уж публицистично.

При этом, что весьма интересно, важнейшую отличительную черту государственной системы, созданной Иваном III, Акунин в данном контексте не упоминает. Речь идет об «аппарате насилия» – о новой, поместной армии. Ничего общего с ордынской армией она не имела. Как говорилось в первой главе, ее можно было бы сравнить с армией совершенно иного азиатского государства – Оттоманской державы. Но по большому счету поместная (шляхетская) армия – это общая черта стран Восточной Европы, отличающая ее от Европы Западной, где доминировать стали армии наемные. Этот факт гораздо точнее характеризует наше «место на карте» XV–XVII вв., чем любые рассуждения об «ордынской модели».

Для чего Акунину понадобилась «ордынская модель»? Ответ на этот вопрос можно обнаружить в следующем томе его «Истории Российского государства». Подводя итоги развития страны в XVII в., писатель противопоставляет «вертикальную модель» (как он там называет «ордынскую») модели «горизонтальной» (стимулирующей развитие провинций и самостоятельность населения), которую, по его мнению, предлагали крупные государственные деятели той эпохи Афанасий Ордин-Нащокин и Василий Голицын[873]. Насколько можно понять, автор хочет показать, что у азиатской России была европейская альтернатива. Но те страницы, где он непосредственно пишет об идеях двух своих героев, не дают нам оснований для столь масштабного противопоставления моделей. «Новоторговый устав 1667 г., введенный по инициативе Ордина-Нащокина, несколько облегчил положение русских купцов, введя единую продажную пошлину, и запретил иностранным коммерсантам торговать между собой без русских посредников»[874]. Что же в этом «горизонтального»? Налицо нормальный европейский меркантилизм, к которому впоследствии и Петр I склонялся. Меркантилизм, очень нужный для того, чтобы драть со своих купцов деньги на укрепление армии, как делал, скажем, Людовик XIV – главный «вертикалист» той эпохи. Если же взглянуть на Голицына, то из его прожектов (о которых пишет Акунин) следует, что Василий Васильевич хотел дать дворянам возможность ездить за границу, где можно научиться хорошо воевать[875]. Этого же и Петр I хотел ради все того же укрепления армии в рамках своей «вертикальной» системы.

Не было среди правителей Европы XVII в. никаких сторонников «горизонтальной» системы. Высокие налоги и пошлины, огромные по численности армии, стремление ограничить сословное представительство – все это «кирпичики» для строительства властной вертикали. А если «вертикализация» не всегда удавалась, то вовсе не потому, что правители хотели иного, а потому, что сопротивлявшиеся им группы интересов оказывались достаточно сильны, как, скажем, в Англии и Польше. Для понимания сути институтов Московского государства очень важно сравнивать их с институтами современных им европейских государств, а не с институтами, сложившимися в демократическом мире в XX–XXI столетиях.

Историк Даниил Коцюбинский несколько по-другому трактует проблему влияния Орды на Русь, чем Акунин. Он полагает, что именно с момента монгольского нашествия «берет начало самодержавно-рабская/самодержавно-холопская политическая культура России»[876]. Однако далее этот автор отмечает, что древний кодекс варварской чести «Яса Чингисхана» запрещал монголам становиться рабами, и потому татарские воины, в отличие от русских, обладали воинской моралью, предписывавшей им сражаться умело и самоотверженно. А аристократия ордынских татар, в отличие от русской, даже участвовала в выборах хана[877]. Таким образом, согласно концепции Коцюбинского, как Западу, так и Орде рабство не было свойственно, а Русь «зависает» в своем