Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

Долгосрочное наследие – это институты. Это «правила игры», которые, как полагали в XIX в. и как считают порой, по сей день влияют на природу нашего деспотичного государства. «Азиатский характер российского деспотизма стал общим местом для демократической интеллигенции XIX в. и впоследствии использовался для объяснения советской системы. Герцен сказал, что Николай I был “Чингисханом с телеграфом”, и в соответствии с этой традицией Сталина называли Чингисханом с телефоном»[853]. Британский историк Орландо Файджес справедливо отмечает, что некоторые монгольские традиции вошли в быт русской аристократии, что часть монгольской аристократии перешла на службу к московским князьям и что многие монгольские слова проникли в русский язык[854]. История с монгольской терминологией весьма показательна. Например, слова «деньга», «казна», «казначей» до сих пор живут в русском языке. Слово «тамга» не используется, но происходящее от него понятие «таможня» сохранилось[855]. Но означает ли это, что наша финансовая система так и осталась монгольской? Конечно же нет. Когда монгольские формы перестали отвечать российским потребностям, от них отказались, так же как от монгольских военных традиций и вооружения[856]. Более того, характер финансовых и монетарных институтов сменился за последние пятьсот лет несколько раз.

Если быть точным, то и в «монгольские времена» многое было у нас не монгольским. Слово «тамга» имеет монгольское происхождение, но практике таможенного дела новгородцы еще до нашествия учились у ганзейских купцов, с которыми торговали. Земельные кадастры и цензы с конца XV в. не имеют ничего общего с монгольской практикой[857]. К этому можно добавить факт происхождения нашей религии от Византии. Так что иностранное влияние на Московию осуществлялось, конечно, со всех сторон и никак не может быть сведено к монгольскому. «Хотя Московское государство сильно зависело от институтов, позаимствованных у татар, само оно не напоминает монгольское государство»[858].

Понятно, что после стояния на Угре Москва не могла начать развиваться с чистого листа. Зависимость от исторического пути существует в любой стране в любое время, и в Московии XV–XVI вв. она тоже существовала. Помимо языка и традиций, можно, наверное, отметить вслед за Владимиром Кобриным и Андреем Юргановым тот факт, что под властью Орды на Руси происходил постепенный переход от вассальных отношений к подданству, тогда как на Западе он происходил позже и в более мягких формах[859]. Даже аристократы в Московии стали именовать себя царскими холопами, тогда как в других европейских странах подобное самоуничижение в отношениях с монархом не подчеркивалось. И все же, если перейти от слов и традиций к характеру формировавшегося государства, роль ордынского наследия вряд ли можно счесть доминирующей. Не существует убедительных аргументов о происхождении российских институтов от монгольских.

«Деспотизм как таковой не существовал в Московии ни в теории, ни на практике. Так же как не существовал он (или то, что обозначается этим термином) ни в византийской, ни в монгольской империях: в обеих империях существовали определенные ограничители власти и влияния правителя»[860]. Власть на этом «Востоке» носила авторитарный (как, собственно, и на «Западе») характер, но отнюдь не деспотический[861]. Поведение монголов хоть и было жестоким, но вполне соответствовало стандартам той эпохи[862]. В общем, можно сказать, что нашествие не внесло столь фундаментальных изменений, которые могли бы надолго определить характер наших институтов. Тем не менее и сегодня в различных спорах можно встретить утверждение, будто Московия представляла собой иной вариант ордынского государства. Сторонники подобной теории, очевидно, имеют в виду, что деспотизм российских государей позаимствован у ханов. Тем самым Россия противопоставляется всей Европе в целом (без учета многочисленных различий, существовавших между самими европейскими странами) и сближается с Азией. Порой опровергать подобные размышления довольно трудно, поскольку люди, говорящие о нашем деспотизме, не формулируют четко, что имеется в виду под «ордынским государством». Однако в последние годы этот термин обосновал в своей «Истории Российского государства» известный писатель Борис Акунин[863]. И поскольку его многотомная серия является сегодня самым популярным изложением отечественной истории (если судить по переизданиям и тиражам), то стоит все же в нашей «ордынскости» разобраться.

По мнению Акунина, государство, сформированное Иваном III, «оставалось “слишком азиатским”, “слишком ордынским”»[864]. Это выражалось прежде всего в концентрации власти, в отсутствии четко работающих министерств, современного типа регионального управления и свода единых правил. «Вся гигантская пирамида держалась на одном стержне: фигуре самодержца, который единственный принимал решения, вплоть до самых мелких. Если совсем коротко сформулировать главную проблему “второго” государства, она состояла в том, что самодержавие еще не научилось делиться властью»[865]. Это, конечно, странное утверждение. Ни один государственный лидер не может принимать все решения вплоть до самых мелких. Он не может за приказных чиновников распределять бюджет и вести учет служилых дворян, он не может за региональные власти творить суд на местах, он не может лично писать все законы. Понятно, что властью самодержец все же делился: с Боярской думой, с дьяками, с воеводами. Способность любого лидера вникать во все дела зависит от его работоспособности и здоровья, но даже самый дотошный царь, король или президент лично решает ничтожное число дел вне зависимости от характера той политической системы, которой он управляет. Не будем, впрочем, придираться к Акунину, который, как беллетрист, выразил, возможно, свою мысль недостаточно четко. Я рискну взять на себя смелость предположить, что он в этих двух фразах имел в виду несколько иное: то, что самодержец не лично, а вместе со своим аппаратом (боярами, дьяками, воеводами) взял всю возможную власть в государстве, не разделяя ее с представителями общества и органами местного самоуправления.

Но, как будет показано ниже, сословное представительство, которое в это время существовало в разных европейских странах, означало вовсе не разделение властей, существующее в современных демократиях, а консультацию монарха с теми представителями общества, которые могут помочь ему в решении фискальных проблем. И если общение «высоких договаривающихся сторон» касалось не только налогов, а более широкого круга вопросов, то происходило это не потому, что государь научился делиться властью, как полагает Акунин, а потому, что тот был слаб, а парламент силен и, соответственно, начиналась жесткая борьба за ресурсы и полномочия. Таким образом, если уж использовать выражение «ордынское государство», то его следует применить к любому европейскому государству той эпохи. Но это по понятной причине бессмысленно: никакого отношения к Орде они не имели. И те негативные черты государственной власти, которые, с точки зрения Акунина, являются наследием Орды, на самом деле имеют совершенно иные причины,