Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Бравада, которая ещё недавно пёрла из Бурдинского, как тесто из опары у стряпухи-неумехи, куда-то улетучилась. Он то промеривал шагами просторную горницу катковского дома, то усаживался за накрытый стол, бесцельно передвигая миски с закуской, стопки и побулькивающую четверть, то снова соскакивал, кружил по комнате, по-хозяйски поправляя незамысловатое кружевное плетение на лебезной этажерке и массивном буфете с мутными стеколками в дверцах.

Спиридон Пряхин и Николай Морехов сидели по углам, молча наблюдая за мечущимся Бурдинским. Потом Пряхин так же молча запалил керосиновую лампу, установив её в середину стола, прошёл в спаленку и устроился там у окошка, из которого хорошо просматривалась улочка. Но полчаса спустя просматривать там было уже нечего – полуночная майская темень вступила в свои права.

Бурдинский откровенно занервничал, поглядывая на чекистов. Оговоренное с Цупко время давно прошло, а гостями и не пахло. Гоха нервничал, но внутри у него начинало пробиваться некоторое облегчение – надежда, что Костя не придёт, а, стало быть, кошмар закончится. Бурдинскому не хотелось думать о таком, неудачном для чекистов, исходе приготовленного захвата Кости Ленкова. Желание, чтобы всё сорвалось, не получилось, крепло и заполняло Бурдинского, уже представлялось ему каким-то спасением от всей той жути, в которой он пребывал последние дни. Это желание перемешивалось в сознании с неким наивным ощущением, что, если сегодняшние страхи окажутся пустыми, то вроде бы и не было ничего: ни пьянки у кривого Ибрагима, ни её продолжения в харчевке Фили-Медведя и пивном подвале, ни дебоша в бараке у Аносова, ни звериного желания придавить правильного Петра Афанасьевича. Не было, наконец, и этого страшного похмелья и позора в кабинете Бельского.

Бурдинскому казалось, что если Костя не появится сегодня, – все его, Гохины, напасти сгинут без следа, вернётся прежняя жизнь, наполненная всеобщей почтительностью к нему – депутату Народного собрания. Наполненная приятно щекочущим самолюбие ощущением собственной важности, даже некоего величия и исключительной полезности для Республики. Бурдинскому казалось, что вернётся на круги своя вся его вполне благополучная жизнь.

Он не имел смелости признаться себе, хотя бы в глубине души: при любом исходе сегодняшней ночи уже не будет ничего прежнего, благопристойного и героического. И не потому, что порушил он всё это. А потому, что и не было ничего этого. Никогда не было. А были лицемерие, двурушничество, ложь, хвастовство и самообман. Он не имел смелости признать: жизнь прожита никчёмно, мелочно, подленько.

4

Ленков и Цупко мерно шагали, чутко прислушиваясь к ночной тишине, в сторону нового базара – от дома Цупко на Новых местах, через Кайдаловку на Бульварную улицу, потом спустились вниз, возле пожарки с каланчой красного кирпича свернули на Уссурийскую. Почти всю дорогу молчали. Каждому о своём думалось.

Цупко монотонно проворачивал в голове замысел предстоящего бегства за кордон. Он пугался предстоящей неизвестности и совершенно не видел себя в далёкой Маньчжурии. Точила наивная мыслишка, что сам-то он на грабежи не ходил, в налётах не участвовал, разве что приворовывал помаленьку. Однако такие доводы успокаивали разве что на несколько минут: укрывательство атамана и сбыт добычи куда денешь? А уж за это причешут, когда зацапают, так, что ай да ну!

Старый каторжник вновь и вновь ловил себя на мысли, что иной судьбины себе уже и не представляет. Потому-то в намеченный уход за кордон слабо верил. Яро хватался за эту спасительную соломинку, аж зажмуривался, дурья башка, чтоб не видеть, как она тонка и непрочна! Эх-ма, когда бы у фараонов на него нюх отшибло! То-то бы хорошо – чего бежать куда-то? Дом есть, запасы созданы, баба ядрёная…

Цупко устал от Ленкова. От его взрывной непредсказуемости и жестокой злобы, всё больше и больше наполняющей молодого атамана. Отчаянной злобы зверя, который чувствует, что обложен крепко и основательно. Но Цупко, пропитанный до мозга костей уголовщиной, уже не мог понять, что связывающая его с Костей веревочка на самом деле – удавка.

В последнее время по ночам Филю все чаще душил ужас неминуемого конца. Бухался в подушки, наливаясь до одури спиртным, но не было ни сна, ни покоя. Мутная китайская ханка давала несколько часов такого же мутного полузабытья, потом приходил новый день, а за ним новая ночь ужаса. Содержащийся в готовности на спешиловском постоялом дворе в Песчанке ходок, пара сытых лошадей – вот что в итоге казалось самым верным и единственным средством бегства от участившихся ночных кошмаров… Но кто он и что он без Кости? Только с Костей – тоже никак.

Однажды Филя подумал, что если Костю поднять на «перо», то уйдёт и ночной ужас, и перестанут наседать на пятки сыскари. Филя испугался своих размышлений, но с тех пор они стали приходить всё чаще и чаще, вырисовывались в деталях. Как-то раз представилась даже такая картина: стоит он, Филя, около Кости-мертвяка, которого запорол вострым ножичком, как кабанчика, а вокруг – все эти сыскари, удивлённые, ошарашенные. А он, Филя, и сообщает им с улыбочкой, мол, не зря вы, господа-граждане-товарищи, на Филиппа Цупко понадеялись – вот вам дорогой подарочек от старого каторжника, а сами вы – цуцики сопливые! Но эта картинка тут же и исчезла, облив Филю необычным для него чувством стыда, словно помоями. Насочинял, язви тя, бредятину! Однако с тех пор стал Филя почему-то таскать за сапожным голенищем остро отточенную финку.

Сумрачный Ленков, обычно заряжавшийся перед богатым делом удалью и дерзостью, шел на полшага позади Фили, сжимая в кармане рукоятку револьвера. Фартового задора не было уже давно, как и привычную отчаянность исподволь, незаметно из души вытеснили злоба и раздражение. Раздражал даже спокойный и надежный Филя-Кабан, сопящий и колыхающийся медвежьей тушей при каждом шаге. Ленкову хотелось треснуть Филю с размаха по жирному загривку…

Давило угрюмое, дурное предчувствие. Поначалу идти к Бурдинскому и вовсе не хотелось – предчувствие захватило, бросило в жаркую лихорадку размышлений. Но инерция слепой веры в собственный «фарт», боязнь показаться оставшимся подручным несостоятельным…

Ленков вспомнил Кирьку Гутарева. Заметался он от неудач и что? Нету атамана Кирьки! Играть труса перед Гохой Бурдинским было и вовсе позорным. И в мыслях не держал Костя, что может его Бурдинский подвести под монастырь. Гоха – старый и верный дружок! Наоборот, если он, Ленков, не придёт сегодня и не вступит в предлагаемое дело – разве не подведёт Гоху? И что подумает Гоха? Спёкся Костя-атаман, спёкся! А ежели так подумает Гоха, то испарится и фарт.