Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— Мишка Тельминов в больнице стрельбу устроил — весь медицинский персонал до сих пор в морге скрывается. Мосол со страху отказался заявление против Васьки писать, а Степка Добрецов ему за это еще одну травму нанес вроде с переломом конечности. Аграфена пошла к попу исповедаться — все, говорит, ему, что здесь в настоящий момент происходит, в полном объеме изложу. Васька у Егора Рудых до сих пор находится. У Бондаря повреждение верхней половины головы и рука наскрозь прокушена. Любаша обещает в следующий раз вовсе это дело откусить, если к ней с ошибочными претензиями приставать будут. А еще, Юрий Анатольевич, по моим соображениям…

— Я могу быть свободна? — явно ерничая, спросила Надежда.

— Гуляй, — махнул рукой Домнич, и когда Надежда вышла, спохватившись, крикнул: — Скажи Чикину, пусть срочно к Егору Рудых едет. И ребят покрепче прихватит!

— Сейчас, побежала, — пробормотала Надежда и, проходя мимо машины мужа, стоящей во дворе, что было силы ударила рукой по капоту. Тревожная сирена заглушила даже лай собаки. А уж соображений Шевчука вовсе не стало слышно.

* * *

На месте так и не дорисованного Олегом изображения отчетливо выделялось большое, закрашенное известкой пятно. Отец Андрей в дверях еще раз оглянулся на дело рук своих и, выйдя на крыльцо, запер церковь на большой навесной замок.

— Чего её запирать? — раздался за спиной насмешливый голос. — Одна в ей пустота в настоящее время. Свечки — и той не сыскать.

Отец Андрей оглянулся. С кучи бревен неподалеку от крыльца поднялся высокий нескладный мужик в старом офицерском кителе с одним капитанским погоном на правом плече.

— Вы ко мне или просто любопытствуете? — улыбнулся отец Андрей несуразному виду посетителя.

— В этом сооружении тоже участие принимал, — похвастался мужик, поднимая голову к кресту, венчавшему купол церкви. — Крест коллективно водружал. Вроде не скособочили. Одобряете?

— Вполне.

— Тогда у меня к вам такое дело будет, гражданин священник. Семейное дело. Баба у меня померла.

Отец Андрей перекрестился.

— Теперь крестись, не крестись, назад не воротишь. А внимание оказать все равно требуется.

— Отпеть хотите?

— А хрен её знает? Извиняюсь, конечно, за неприличное выражение. На эту тему у нас с ней никогда даже разговоров не было. А что неверующая — это точно. Загнет другой раз и в Бога, и в мать, и во все остальные части, веришь-нет — даже мне не по себе станет. Особо, если с похмела. Правду говорю. Такая матершинница… Я на месте Бога, если он, конечно, в наличии, близко бы её до себя не допустил. Да и он ей, если хорошенько сообразить, без особой надобности. Теперь вот некоторые снова задумываться стали насчет религии. Лично так считаю — если Бога нет, живи, не живи — полная бессмысленность получается. Так, нет?

— Так.

— Значит, согласный?

— Если неверующая, то отпевание не положено.

— Ей, конечно, твое отпевание до лампочки. А я вот чего делать должон? Ежели по совести?

— Помолитесь за упокой души новопреставленной… Как звали покойницу?

— Звали-то? Звали, конечно. Может, проявите какое ни на есть сочувствие? Дохромаем до моего места жительства, помянем покойницу, чтобы ей на том свете не шибко скучно было. Хромать, понятное дело, я буду, поскольку рысь пятку наскрозь прокусила. Дикая животина — никакого соображения. Много я теперь, колченогий, наохочусь? Во! — Мужик сунул под нос отцу Андрею фигу. — Потому и баба со мной жить отказалась. Без интересу ей с хромодырым маяться. Собрала свои бабьи причиндалы — и на прииск поварихой. А преждевременный инвалид живи как желаешь. Как, по-вашему, по-божественному — правильно это, нет?

— Так она у вас на прииске померла?

— Она-то? Не-е. Чего ей сделается? Поперек себя здоровее. Это другая померла. Я и звать-то её как, не всегда помню. Болела-то всего ничего. Ты, говорю, Петровна, не сомневайся, похороню, как родную. Поминки само собою, а если еще сам гражданин священник слово какое напутственное произнесет, тогда моя прежняя вовсе от зависти назад прибежит.

— Значит, померла ваша сожительница?

— Ну. Мне, говорит, чем с тобой сожительствовать, легче помереть. Вот и померла, дура. Тут всего и делов — до лесопилки, улица Шестнадцатого партсъезда, дом четыре. На мотоцикле — раз чихнуть.

— Это ваш мотоцикл? — Отец Андрей посмотрел на стоявший посреди двора старенький мотоцикл с коляской.

— Ну. Привел. Сам на ём не могу по причине неспособности к легкой технике. Пассажиром — с полным удовольствием. Дорогу буду показывать и все остальное.

— Что «остальное»?

— Так в магазин. На сухую ложку и муха не сядет. Таисья тоже нипочем не поймет. Скажет, не по-людски так-то, если не помянем как положено.

— Какая Таисья?

— Так покойница, я тебе который раз объясняю.

— А говорите — «скажет».

— Ну. С того свету. Вот если честно, имеется тот свет, нет?

— Смотря что иметь в виду под тем светом.

— Да хоть что. Если имеется, смотри, какой интересный расклад получается. Я, к примеру, тут помираю, а там объявляюсь живой и здоровый. И хромать не буду. Так?

— Ладно, поехали.

— Куда?

— К вам.

— Сейчас?

— Конечно.

— Ёкэлэмэнэ! А я с Кандеем поспорил — не поедете. На два «ландыша».

— Что вы имеете в виду?

— Парфюмерию. «Ландыш серебристый», два бутылька. Он же, гад, теперь с меня, с живого, не слезет.

Отец Андрей тем временем подошел к мотоциклу и, не очень уверенно утвердившись на покосившемся седле, завел видавшую виды машину. Треск мотора заглушил слова продолжавшего что-то объяснять, но почему-то не подходившего ближе посетителя. Отец Андрей сделал круг по двору и подъехал вплотную к попятившемуся мужику.

— Садитесь.

— Во, мать твою… — пробормотал тот и с явной неохотой стал усаживаться в коляску.

— К лесопилке?

— Ну…

Отец Андрей сделал еще один круг и довольно уверенно направил мотоцикл к воротам. Но на выезде из ворот пришлось резко остановиться. На дороге, преграждая путь, стояла Аграфена Иннокентьевна. Она что-то сказала, но из-за треска старой, без глушителя, машины ни отец Андрей, ни его пассажир не расслышали ни слова. Тогда Аграфена Иннокентьевна подошла ближе и большой продуктовой сумкой что было сил огрела по сутулой спине съежившегося в испуге «вдовца». Отец Андрей заглушил мотоцикл и только тогда услышал последние слова Аграфены, которыми она сопроводила свою неожиданную экзекуцию:

— …прокут недоделанный. Стыда вовсе не осталось. Ты глянь, в какое место пришел, глянь! Нет, прощенья просить за все свои непотребства, пользуешься, что батюшка не огляделся, каким образом мы тут проживаем.

— Чего я сделал-то, чего?! — неожиданно закричал мужик, на всякий случай прикрываясь согнутой рукой от возможных повторных ударов. Товарищ священнослужитель сам предложил: «Поехали, ознакомимся