Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Из арестного помещения при ГУГПО приговоренных забрали сразу, как только стало известно об утверждении судебного вердикта правительством.

– …Когда мы их из арестантской у госполитохрановцев забирать начали, – медленно, охмелев, рассказывал Смородников, – они, понятное дело, враз прочухали, куда их и чево… А мы имя выписку из правительственного протокола не оглашали. По фамилиям вызывали. Тут у них сомнение образовалось, мол, чево ж не всех вызывают. Чернявый и наглый, по фамилии Самойлов, кричит с этакой бравадою, дескать, во вторую смену пойдёте. Это он тем, кого мы не вызвали…

– А что за правительственный протокол, Яша? – спросил Абрамов.

– Так помиловали же десятерых! По случаю взятия Владивостока! Подвезло уркаганам! Свинцовую печатку на двадцатерик в кутузке заменили. Ну, один-то, Батя, тебе известен – Лукьянов. Ему ещё в суде поблажка вышла. Правительство оное утвердило, а остальные… Не самое отпетое жульё. Укрыватели да карбатчики продажные…

– А вот этот пацан, которого все за Бориску Багрова принимали?

Абрам Иосифович вдруг подумал о Федоре Кислове. Единственным, кого пожалел по-настоящему, когда оглашали приговор, был этот шестнадцатилетний пацан.

– Этот-то? Как его…

– Кислов Федор.

– Ага! Этого тоже…

Даже почему-то обрадовался Абрам Иосифович услышанному про Кислова. Двадцать лет в тюрьме, конечно, не сахар, но, может быть, станет спасение от пули уроком парню на всю оставшуюся жизнь, ведь она у этого Федьки только и началась…

Барс-Абрамов, да и Смородников, вероятно, только случайно впоследствии смогут узнать, что через несколько месяцев, 27 марта 1923 года, Высший Кассационный суд РСФСР в силу постановления ВЦИК об амнистии к 5-й годовщине Октябрьской революции сократит срок наказания находящемуся к тому времени во Верхнеудинской тюрьме Федору Кислову – до 4 лет 5 месяцев и 12 дней. А 1 октября 1925 года заседанием Забайкальской губернской распределительной комиссии будет вынесено постановление: за примерное поведение и добросовестное отношение к работе применить условно-досрочное освобождение к Кислову и из-под стражи освободить. Закончились на этом злоключения Федора или нет, история умалчивает. Как неизвестно и другое – было снято с него клеймо участника шайки или так и остался он «ленковцем»…

– …В общем, забрали мы девятнадцать субчиков и повели на тракт в сторону Антипихи. Ножные кандалы сняли, а ручные оставили, – продолжил рассказ Яков. – Город спит, ни огонька, а мы тащимся… Хотя… Довольно ходко шли – ночь-то морозом давит, кого хошь подгонит. И луна, Батя, – огромадная, освещат почище прожектора. Да уж… А когда миновали Антипиху, уже начало рассветать. Приговоренная братия молчком ноги переставлят, но, по всему видно, в догадках теряется, потому как прём по тракту в направлении Песчанки, к воинским гарнизонам. Наверное, подумали, что их из города убирают на какое-то время, дабы побеги не случились. По крайней мере заметно было, что растерянность прошла, приободрились гаврики, не киснут, как поначалу. Кады из арестантской выдергивали – так евалды евалдами были, а тута – ишь…

Смородников яростно потёр ладонью лицо.

– Да уж… Кое-кто и воопче крылья расправил! Вот ведь как, Батя. По всему выходит, что до последнего в человеке надежда живёт, адали верит, что ещё поживёт. Получатся, как других жизни лишать – так запросто, а за свою шкуру – переживат!.. И любу лазейку ищет! Это я про то, Батя, что у нас там чуть чэпэ не случилось! Да!

Яшка оживился.

– …Идем мы, значит, Батя, а у дороги молодой сосняк – гу-устой, плотный, да и темновато ещё. И вдруг этот здоровый… который Цупко… Вот он вдруг – как кинется меж лошадей и туда, под сосёнки! У меня боец, за ним закрепленный, карабинку вскинул – ба-бах! Есть! В плечо попал… – Разговорившийся Яшка, из которого хмель улетучивался на глазах, звонко хлопнул ладонью по столешнице.

– И что ты, Батя, думашь? Бежит, гад, как и пули не словил! Ну тут трое или четверо стволов как дали! Упал! Ему пуля – в ногу, как оказалося… Даю команду: стоп, колонна! Остановились, приволокли злодея обратно на дорогу, ногу ему перевязали тряпкой… Цирк-шапито, Батя! Мы его на расстрел ведём, а рану замотали, как в лазарете!..

Яшка замолчал, потянулся за бутылкой, плеснул Абрамову и себе, опрокинул стакан с водкой в рот, снова уставился в темноту за окном.

– До последнего, Батя, ленковцы надеялись, что мы их пока просто куда-то конвоируем… – снова заговорил Яшка. – Кады мы этого Цупко перевязали – у них, думаю, ещё больше уверенности прибавилось…

Смородников тяжело вздохнул, снова потянулся к бутылке, но передумал, опустил взгляд на крепко сжатые, до белизны на костяшках, кулаки, которые словно хотел вдавить в столешницу.

– …Только когда мы свернули, не доходя Песчанки, и падью стали в лес углубляться… Тут они, Батя, и задёргались… Самый кошмар-то и начался, Батя… Один на корточки садится, другой обмочился, третий – в натуральный обморок хлопнулся… Только убийца товарища Фоменко, Самойлов этот, духа не теряет, с улыбочкой идёт… Бледный, но с улыбочкой! Тьфу, ты, черт! И щас мураши по спине бегут! – передернулся Яшка, с виноватой улыбкой поглядев на своего бывшего командира. – А потом Самойлов-то кричит нам, тыча в Бориску Багрова: «Расстреляйте этого гада раньше нас, а мы посмотрим, как он издыхать будет!»… От ведь как…

– А ты, знаешь, Яша, мне Багров на суде таким жалким показался, что где-то и я дрогнул, – признался Абрамов. – Только уж в самом-то жалости не было. Не знаю, заметил ли ты одну такую особенность… Я, вот, и из житейских наблюдений это вывел, да и в книгах тому подтверждение не раз вычитывал. Понимаешь, какая штука… Чем, стало быть, злодей кровожаднее, тем он, по отношению к самому себе, жалостливее, сентиментальнее, что ли…

– Да? – переспросил в нервном оживлении Яшка и даже, как показалось Абрамову, с облегчением перевел дух.

– Чужую жизнь, Яша, каждый из ленковских грабителей отнимал не задумываясь. Я, вот, слушал на суде… Сколько у них таких налётов-убийств было! Ну, ладно бы там, на добро позарились – хватай, тащи. Но зачем же людей из-за тряпок убивать? И маску чёрную на рожу напялят, и сопротивления жертвы не оказывают, а, поди ж ты – били почём зря, как скотину на горбойне. Я уж не говорю о законченных извергах, что ещё и удовольствие получают, пластая человеческую плоть в лоскуты… Хуже зверей, выходит, племя человеческое…

– Да… – протяжно изрёк Яшка, переместившись из-за стола к печурке. Открыл дверцу, поворошил малиновые угли, зябко поводя плечами.

– Хуже