Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Кто-то тебе поверит, кто-то будет с усмешкой шептаться за твоей спиной…

Но никто никогда не узнает правды.

Никто.

Потому что правду будешь знать только ты. Один…»

Дедовск – Нячанг – Дедовск

Вредный старик

На склонах обагренной Волги,

На берегах Москвы-реки

В своих дубленых полушубках

Стояли вы, сибиряки.

Да будет не забыт ваш подвиг…

Михаил Матусовский

Виной всему стала районная спартакиада комсомольского актива. Не знаете, что это такое? Ну да, времена изменились, и многое, бывшее привычным в годы оны, кануло в Лету… А спартакиада – это своеобразный гибрид пикника на природе, футбола-волейбола и дружеских посиделок. Набьётся в автобус весёлая компания освобождённых комсомольских работников и тех, для кого комсомол был больше, чем галочка-этап в биографии, и – вперёд!

Так же всё началось и в том году. В субботу выбрались мы куда-то в Искитимский район, разместились в палатках, погоняли мяч, а вечером перебрались к костру. Песни под гитару, как водится, затянулись до рассвета. Ну а потом усталость всё же сморила…

До сих пор не знаю, что произошло: то ли подпростыл я ночью (куртку-то, естественно, кому-то из девчонок отдал), то ли перегрелся в раскалённой жарким сибирским солнцем душной палатке, но то, что самочувствие… какое-то не то, понял ещё на обратном пути в город.

Дальше – больше. Ртутный столбик в термометре настырно лез всё выше. Тридцать девять градусов, сорок, сорок один… И тут я струхнул: дело к ночи, а у меня всё перед глазами плывёт…

Пришлось вызывать «скорую». Приехали быстро, врачиха с гренадёрскими замашками осмотрела меня, что-то вколола, а дальше я уже ничего не помню.

Очнулся в больнице: лежу в четырёхместной палате, в голове звон, вместо одежды застиранный халат, а в добавление ко всему – персональный горшок. Оказывается, эскулапы не стали мудрствовать и заперли меня в инфекционный покой.

Пару-тройку дней я не возражал: в молодости любое потрясение организма воспринимается куда острее – как-то не укладывается в мозгах, что надёжное тело тебя подвело, сразу возникает мысль: «Что это со мной?» Да и врачи честно пытались это выяснить: «А сдайте-ка вы вот такой анализ. А теперь такой. И такой…» Но время шло, и начал я подумывать, как от надзирающего ока медицины улизнуть. И то: лето в разгаре, всё цветёт, а я вынужден созерцать запылённые тополя и чахлые кусты, да и те за забором. Ну и персональный горшок настроения тоже не поднимал…

Очередного собрата по несчастью привезли ночью. В потёмках передвигали наши кровати, внесли ещё одну, уложили на неё нового соседа… Просыпаться не хотелось, и рассмотрел я его только утром. Старик, невысокого роста, лысый. И страшно вредный. Больше всего доставалось от него пэтэушнику Кольке, который что-то не то съел (или выпил – для врачей и для больных выдавал он разные версии причины своего отравления), и теперь пользовался всеми правами инфекционного больного с неустановленным диагнозом.

Цеплялся к нему старик по всякому поводу (без повода тоже), Колька же по молодости лет достойно возражать не умел, посему тут же азартно ввязывался в перебранку. Вот и после очередного кормления (их было не то пять, не то шесть за день) они в очередной раз сцепились – по поводу фильма, шедшего по телевизору. Обычный фильм из категории «про войну». В запале Колька рявкнул:

– А ты-то сам, старый, воевал? – Потом, заметив, что оппонент не огрызается, как обычно, радостно добавил: – Вот и помалкивай!

Старик покряхтел, махнул было рукой, но, заметив наши любопытствующие взгляды, выдавил из себя:

– Ладно, расскажу…

Воевал я поначалу в пехоте, а в сорок втором, осенью, переведен был в разведроту. Опасное дело, трудное. Но в разведку мне только два раза сходить довелось: раз «языка» в траншеях брали, а другой – в тыл к немцам. Когда оттуда к себе возвращались, меня и контузило. Ну, провалялся в госпитале сколько положено, а потом определили по довоенной специальности в часть – парикмахером. Ты не улыбайся! Парикмахером я был, когда затишье, а в бою становился санитаром. В общем, считаю, что на передовой воевал…

Случилось все первого марта сорок третьего года. Рота наша в ту пору вела бои за деревню Пряники Смоленской области. Мельница там за деревней большая была и расположена больно удобно – на холме. От мельницы той одни стены остались, и никак мы их с фрицами поделить не могли: потому, кто был на мельнице, тот и положением командовал. Выбили мы немцев оттуда в конце концов, окопались мало-мальски…

Мельница, как я уже говорил, на холме, стены у нее толстые. Фрицы перед нами как на ладони, и щелкаем мы их из-за стен. Ну а им, понятно, такое положение не нравится. За день десять атак на мельницу было, но мы ее отстояли. Ночью немцы силы подтягивать стали, артиллерию, и решило начальство наше предпринять вылазку. Удалась она или нет – не мне судить, только из нее не все наши вернулись. И сержант Тимченко не пришел. Он один на весь взвод орден имел. Построил нас лейтенант и говорит, что если жив сержант – долг наш спасти его, а коли убит, награды боевые нельзя врагу отдавать. Снять с погибшего и доставить сюда. И послал меня как санитара и пять бойцов.

Нашли мы сержанта, жив он был, но ранен. Перевязал я его, на себя взвалил и пополз. А ребята – сзади, чтоб прикрыть нас, в случае чего. Только немцы, видать, группу нашу заметили. Сперва стрельба впереди меня поднялась, потом сзади. Ушли ребята или нет – про то не знаю, а нас крепко прижали. Сержанту пуля в самом начале перестрелки в голову попала. Подтянул я его в какую-то ложбину, сам туда же втиснулся. Думал, может, переждать удастся, а там и вернусь. Был случай, когда бойца на нейтралке положили у нас на виду. Немцы его, похоже, как следует не видели, но и шелохнуться не давали. Так он до ночи и пролежал носом в землю, а как стемнело – выполз. Ну и я такой надежды не терял.

Только после того, как стрельба утихла, немцы пошли мертвых подбирать. Слышу – подходят. Сначала сержанта убитого подняли, потом меня. Только живого человека от мертвого легко отличить – у него упругость совсем другая. Поставили меня на ноги, встряхнули.