На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

18 000 км, хотя никакими достойными упоминания военно-морскими силами государство Цин не располагало[802]. В 1860 г., во время Второй опиумной войны эта брешь в обороне Цин позволила 2000 британских и союзных французских солдат высадиться в Тяньцзине, откуда от Запретного города интервентов отделяло всего несколько дней марша.

На мосту Балицяо (его называли «мост восьми ли»), в 16 км от стен Пекина, их ожидало зрелище, достойное гравюр Кастильоне: плотные ряды маньчжурских и монгольских «знаменных» в стальных доспехах, вооруженных копьями, саблями и луками. По прикидкам европейцев, им противостояла конница из 12 000 всадников. На самом же деле их было 30 000[803]. Их командир, Сэнгэринчен, в 26-м колене был потомком брата Чингисхана. Когда он выстраивал своих степных всадников полумесяцем, чтобы окружить и уничтожить пришельцев, из сомкнутых рядов не доносилось ни звука: офицеры отдавали приказы, поднимая и опуская развевающиеся флажки. Всадники обрушились на европейцев, демонстрируя полное безразличие к смертоносным ружейным залпам. Но степная тактика Сэнгэринчена не могла сработать на узком фронте на болотистой местности, пересеченной каналами. Его людям просто не хватало пространства для маневра. Понеся ужасные потери, они стройными рядами отошли и больше не вступали в бой с противником. Марш союзников на Пекин продолжился. Император бежал в Мулань, оставив брата выслушивать ультиматум европейцев, требовавших открыть китайский рынок для западной торговли.

Конные силы династии Цин не могли защитить страну от врагов, приходящих с моря. Атака Сэнгэринчена была больше похожа на попытку сохранить лицо, а его отступление – на признание жестокой реальности. В прибрежных провинциях Китая, где бушевали опиумные войны, лошади никогда не играли в сражениях решающей роли. Династия Цин неохотно шла на все большие – временные, как она считала, – уступки морским державам. Они действовали на протяжении 85 лет, зато Цин сохранила свою «знаменную» кавалерию, оборонявшую степную границу, над которой нависла уже новая угроза.

Новости о поражении Цин от британцев и французов подтолкнули русских к вторжению в Синьцзян[804]. Одновременно в провинции вспыхнуло восстание под предводительством некоего Якуб-бека, утверждавшего, что он потомок Тимура, и объявившего себя эмиром независимого государства. Цинские военачальники бросили против него летучие отряды первоклассных «знаменных», действовавших с той же смертельной эффективностью и решительностью, что и армии Цяньлуна столетием ранее. Успех цинских армий, врывавшихся в города Синьцзяна, отбил у русских охоту признавать режим Якуб-бека[805]. Цин быстро удалось сломить местное сопротивление. В Санкт-Петербурге решили, что разумнее будет договориться с Китаем и держать под контролем мятежных степных подданных по обе стороны границы, чем рисковать войной с неопределенным исходом против «знаменных» войск[806].

В итоге две державы договорились провести в степи первую в истории официальную границу. Топографические работы проходили недалеко от Баласагуна, столицы древней центральноазиатской тюркской империи. Теперь о древних тюрках там напоминали лишь развалины башни Бурана. Когда-то она возвышалась на 45 м, была видна караванам за день пути и привлекала путешественников со всей степи. Соседнее с башней пастбище, поросшее высокой травой, было усеяно камнями с выгравированными на них древними тюркскими рунами. Эта земля тысячи лет служила местом встреч и захоронений. Теперь в тени полуразрушенной старой башни русские и китайские уполномоченные похоронили политическую независимость степных народов, скрепив дело Петербургским договором 1881 г.

Сумерки повинда

Раздел степи между Россией и Китаем сократил поток лошадей из Центральной Азии в Индию до тонкого ручейка; в отдельные годы в страну попадало не более 1500 животных[807]. И все равно они пользовались бешеным спросом у индийских покупателей, поскольку притягательность этих животных и окружавшая их таинственная аура со времен Муркрофта ничуть не ослабели. Этот спрос поддерживал бизнес афганцев-повинда, исторические корни которых теряются во временах кушанского царя Канишки, жившего во II в. до н. э. Роман Редьярда Киплинга «Ким», написанный в 1901 г., воспевает эту историческую традицию. Киплинг намеренно рисует образ, неподвластный времени:

[…у высоких ворот] обширного квадратного двора, расположенного против вокзала и окруженного сводчатыми аркадами, где приставали верблюжьи и конские караваны на обратном пути из Центральной Азии… встречались северяне всех племен. Они ухаживали за привязанными лошадьми и заставляли верблюдов опускаться на колени, грузили и разгружали тюки и узлы, при помощи скрипучих лебедок черпали из колодца воду для ужина, бросали охапки травы ржущим дикоглазым жеребцам, пинали ногой угрюмых караванных собак, расплачивались с погонщиками верблюдов, нанимали новых конюхов, ругались[808][809].

Здесь, в Лахоре, на оживленном рынке Кашмирского караван-сарая, герой Киплинга, полуирландец-полуиндиец Ким, встречает патана[810] Махбуба Али:

…барышник лежал на паре шелковых ковровых седельных сумок, распустив широкий вышитый бухарский кушак, и лениво покуривал огромную серебряную хукку.

Его впечатляющая наружность и ветхозаветные черты говорили о принадлежности к племени гильзаев, а точнее, к клану сулейманхель. Киплинг описывает его так: «Один из крупнейших пенджабских торговцев лошадьми, богатый и предприимчивый купец, чьи караваны проникали в самые глухие углы далеких стран»[811] – то есть Центральной Азии. Проститутка, промышлявшая у кашмирских ворот, от него не в восторге. «Северные области кишат барышниками, как старый халат вшами», – говорит она[812]. Но Махбуб Али успешен и имеет связи повсюду. Он поставляет лошадей британской армии и делает большие деньги, продавая пони обожающим поло офицерам, которые влезают в долги из-за своей страсти к игре.

Махбуб Али пренебрежительно отзывается о способности британцев заключать выгодные сделки на конных рынках. Есть разница между воином, покупающим коня, который может спасти ему жизнь, и ремонтером из службы снабжения, торгующимся за лошадей в рамках своего ограниченного бюджета. Индийцы – будь то простой чабук савар (хороший ездок) или знатный махараджа – почти не торговались, приобретая лошадей; ожидалось, что они и так знают истинную цену коню.

Местные рынки поразили английского путешественника Чарльза Дэвидсона. «Я скажу тебе правду, бхай [брат], – передает Дэвидсон слова индийского покупателя, – я дам тебе 100 рупий». После короткого обсуждения покупатель и продавец сходятся на 150 рупиях и отправляются искать шроффа, или менялу, чтобы разменять деньги и ударить по рукам[813]. Британцы же прослыли в Индии скрягами. Еще один британский знаток лошадей, Джон Пиготт, признавал:

Из-за высокой оценки и большого уважения, которое питают к этой породе туземцы, туркменских коней редко приобретают европейцы, которые, как правило, отказываются покупать их по той цене, которую купец может легко получить от богатого туземца[814].

Торговцы не желали даже тратить время на демонстрацию своего товара британским покупателям[815]. Кроме того, британцы столкнулись и с другой трудностью: индийские покупатели