На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

12

Шаг, рысь, галоп, карьер

Последние конные державы, 1890–1919 гг

Породы и племенная работа

В десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, европейские страны были заняты гонкой разного рода вооружений, в число которых входили военные корабли, стрелковое оружие, артиллерия и, конечно же, лошади – как и раньше, совершенно необходимые для ведения войны и переброски войск и техники. Русские хотели верить, что ахалтекинская лошадь и другие прославленные центральноазиатские породы обеспечат им преимущество в борьбе за лучшую кавалерию, и это их убеждение только крепло, когда они видели, с каким энтузиазмом британцы скупают ахалтекинцев в Иране и Афганистане. Ахалтекинскими лошадьми заинтересовались даже немцы: в 1912 г. они приобрели призового жеребца-производителя для своей кавалерии. Это лишний раз подстегнуло желание русских развивать породу. В 1917 г. князь Щербатов, камергер, управляющий Государственным коннозаводством и автор книги об арабской лошади, составил племенную книгу ахалтекинских лошадей, первую в Азии. Российское военное командование изо всех сил старалось сохранять и развивать ценные породы лошадей, добытые ценой большой крови и больших денег, но сталкивалось на этом пути со множеством препятствий.

Начать с того, что, как выяснили еще британцы, подчинив себе катхияварских всадников, умиротворение воинственных коневодов неизбежно вело к деградации выращиваемых ими пород. Россия покорила туркмен отчасти для того, чтобы положить конец угону людей в рабство. Но как только возможности для похищения людей иссякли, исчезли и основания для разведения превосходных туркменских коней. Один русский специалист по животноводству писал по этому поводу:

Только хищному, разбойничьему племени необходимо воспитать такого скакуна… он спасет жизнь своему наезднику, даст ему силу, влияние, средства к безбедной жизни. Когда же умиротворится край, уже не оказывается такой крайней необходимости в быстрых, неутомимых скакунах. Мирно живущее племя не прилагает таких забот к поддержанию чистокровности своих коней, как какой-нибудь вагабит-араб или туркменец-тенке[834].

Кроме того, русские вывозили огромное количество центральноазиатских лошадей в Европу. С появлением железной дороги транспортные расходы снизились, и к 1900 г. на Запад ежегодно отправлялось 360 000 лошадей из Центральной Азии[835]. Российские купцы предлагали цену втрое выше, чем на местных рынках, и за такие деньги многие ханы готовы были расстаться с любимым скакуном. Такой высокий спрос быстро истощал ресурс хороших степных лошадей и грозил погубить местные породы.

К тому же, несмотря на то, что еще Екатерина проводила политику, направленную на сохранение образа жизни коневодов, русские колониальные порядки XIX в. систематически его подрывали. Сельскохозяйственные колонии постепенно наползали на степные земли, точно так же как за 100 лет до того это происходило на Дону и Волге. Цена на фураж росла. После особенно сильного «дзуда», который привел к массовой гибели скота, многие ханы, не имея возможности прокормить свои табуны, продали лучших лошадей.

Перед лицом всех этих опасностей, нависших над новообретенными породами, русским военным властям пришла в голову идея, как сохранить и приумножить поголовье хороших степных коней. Они придумали скрещивать редких ахалтекинцев и других туркменских жеребцов с гораздо более многочисленными казахскими кобылами. Эти кобылы, полудикие, малорослые, с длинной шерстью, толстыми шеями и неуклюжими ногами, походили на выносливую монгольскую лошадь. «Ее редко кормят, обычно она зимой и летом сама ищет себе пропитание на пастбище», – писал о таких лошадях Вамбери[836][837]. Но улучшить казахскую породу на деле оказалось гораздо труднее, чем на бумаге.

Вначале правительство основало на реквизированных у казахов землях племенные станции и предложило табунщикам приводить туда своих кобыл. Однако станций было мало, и находились они далеко друг от друга – неудивительно, что казахи не горели желанием ездить на такие расстояния. Кроме того, они не доверяли программе разведения, которая так сильно отличалась от привычного им уклада. Они не хотели, чтобы их кобыл покрывали чистокровные жеребцы (продукт близкородственного скрещивания), опасаясь, что прокормить жеребят-полукровок будет труднее, а сами они будут менее устойчивы к болезням[838]. Правительство сначала предложило плату за каждую кобылу, что результата не дало, а затем просто приказало местным ханам приводить на каждую станцию определенное количество кобыл. Ханы подчинились, но, чтобы выполнить план, кобыл стали приводить всех подряд – и уже беременных, и слишком молодых. Мало того, овулирующие кобылы настолько не привыкли спариваться в конюшне, что просто не подпускали к себе жеребцов. Коэффициент рождаемости на племенных станциях составлял всего 5%, в то время как на воле, в степи, – все 50%[839]. Тогда русские попробовали приводить жеребцов к кобылам на пастбища, но эти усилия оказались столь же безрезультатными. Выросшие в конюшнях жеребцы, непривычные к открытым пространствам, дрались друг с другом и теряли в весе, будучи вынуждены добывать себе пищу самостоятельно. К тому же казахи отказывались подкармливать их зимой, поскольку это тоже шло наперекор их традициям[840].

Русские дали волю горькому разочарованию, приписав свои неудачи «низкому уровню цивилизованности» татар[841]. Когда правительство задумало в целях разведения реквизировать лошадей у туркмен-йомудов, йомуды взбунтовались и бежали в Иран, где живут и по сей день[842]. Вскоре правительство решило взяться за дело с другой стороны и основать собственные конные заводы. «Устройство этих конюшен, – писал граф Воронцов-Дашков, генерал от кавалерии и действительный тайный советник, – имеет целью улучшить местные породы путем спаривания кобыл с подходящими жеребцами. За счет этих кобыл и пристрастия, которое казахи питают к лошадям, мы можем надеяться быстро получить новый источник ремонтных лошадей для нашей кавалерии»[843]. Русские устроили конный завод в Ашхабаде, столице современного Туркменистана, поставив перед собой задачу сохранить ахалтекинскую породу, которой грозила опасность исчезнуть вследствие беспорядочного скрещивания и неконтролируемого экспорта.

В это время британцы к югу от Памира, десятилетиями экспериментировавшие с собственными программами по разведению лошадей для нужд армии, окончательно в них разочаровались. Своим неудачам они в немалой степени были обязаны предрассудкам, связанным с популярной в XIX в. расовой теорией. Британцы истово верили, что лошадь английской чистокровной породы – это высшая степень конского совершенства. Считалось, что все лошади английской чистокровной, чьи племенные книги были закрыты еще в XVIII в., происходят всего лишь от трех знаменитых арабских и берберийских жеребцов. Англичане скрещивали жеребцов английской чистокровной, которых ценили за красоту, ум и скорость, с выносливыми кобылами, чтобы получить обычных рабочих лошадок вроде хакнэ, и не сомневались, что капля крови чистокровной